Страница 4 из 19
Если после Креста невозможной стала радость „естественная", то в глубине этой „невозможности", на самом дне этой тьмы, христианство возвестило и даровало новую радость и ею превратило конец — в начало. Без этой радости христианства нет. Только ею Церковь победила мир, и потому, когда христиане теряют ее. Церковь теряет и мир, в который она послана.
Из всех обвинений христианства самое страшное принадлежит Ницше, сказавшему о христианах, что они безрадостны. Поэтому забудем на время академические споры о Церкви, об ее миссии и о методах ее миссии. Ибо рассуждение такого рода осмысленны только в контексте той великой радости, из которой все в христианстве черпает свой смысл и силу.
„Я возвещаю вам радость великую, которая будет всем людям" (Лк. 2 : 10) — этими словами открывается Евангелие, а завершается: „они поклонились Ему и возвратились в Иерусалим с радостью великою..." (Лк. 24 : 52). И мы должны снова обрести ее, эту радость великую, прежде чем обсуждать программы и стратегию „миссии". Радость эта, однако, не поддается ни анализу, ни определениям.
В радость входят: „войди в радость Господина своего" (Мф. 25 : 21). И у нас нет иного средства войти в эту радость, кроме того священнодействия, которое с самого начала Церкви было для нее как источником, так и исполнением радости, поистине — самим таинством радости. Священнодействие это — Евхаристия, Божественная Литургия. В наши дни литургия, литургическая жизнь, воспринимается самими христианами по-разному в зависимости от тех двух понимании места и служения Церкви в „мире сем", о которых мы говорили выше.
Для одних литургия, богослужение представляется наиважнейшей, если не единственной деятельностью Церкви, ее основной „религиозной функцией". Другие, главным образом западные христиане, видят в ней своего рода „бегство" из мира, духовно-эстетическое отключение от подлинных „задач" Церкви и ее служения людям. В наши дни существует таким образом „литургическое" и „нелитургическое" восприятие христианства и Церкви.
На деле спор этот и разделение христианского сознания, укоренен в одной ошибке, которую я определяю при помощи парадокса. Ошибка эта состоит в „литургическом понимании литургии", да и самой Церкви. Это понимание низводит Литургию в категорию „культа", в категорию „сакрального", самой своей „сакральностью" противопоставляющего себя жизни, миру, мысли и т.д.
Не таково, однако, изначальное значение греческого слова литургия. Оно означает, прежде всего, общее действие, посредством которого группа людей исполняет свое призвание, осуществляет свое назначение, становится орудием Божиим для исполнения Его воли. Так, например, в Ветхом Завете, литургия избранного народа состояла в приуготовлении пришествия в мир Мессии, Спасителя.
Этим приуготовлением древний Израиль претворял себя в народ Божий, а свою жизнь — в исполнение воли Божией, в „домостроительство" спасения мира. В этой перспективе сама Церковь и есть литургия, ибо она призвана действовать в мире по образу Христа, свидетельствовать о Нем и об Его царстве, быть носительницей и раздаятельницей той „радости великой", о которой мы только что говорили, и в возвещении о даровании которой и состоит ее дело в „мире сем".
Наше понимание и восприятие Евхаристической Литургии — средоточие всей жизни Церкви — не должно ограничиваться одними „литургическими" категориями. Подобно тому, как христианство можно и должно рассматривать как „конец религии", так и христианскую литургию надо воспринимать как конец „культа" — религиозного священнодействия, изолированного от жизни и противопоставленного ей. 3. Евхаристия есть Таинство.
Но и это слово, изначально христианское, оказывается в наши дни спорным. Если вы зовете нас к таинству — говорят нам, то где же .служение Слова?" Где христианское служение любви к миру и людям? Помощь людям в их трудной судьбе? Ответа на эти, и подобные этим, вопросы пока не дадим. Ибо вся цель наша в том, как раз, и состоит, чтобы показать, что сами вопросы эти возникают в одном определенном, но не единственно возможном, идейном контексте; Пока что скажем самое для нас важное: Евхаристия — это вхождение Церкви в радость Господа Своего.
Войти же в эту радость, засвидетельствовать ее в „мире сем" — это и есть первое, основоположное, „общее дело" Церкви, источник всех остальных ее служении. Чтобы понять Евхаристическую Литургию, в ней нужно, прежде всего, увидеть шествие или странствие. Это шествие, это восхождение народа Божьего, Церкви на небо, в то небесное святилище, куда вознесся Христос и нас совознес с Собою.
Начинается же это восхождение когда верующие покидают свои дома и жилища, чтобы „собраться в Церкви", воочию явить себе и миру то новое единство, новую реальность — присутствием, исполнением которой является Церковь. Нет, собираются верующие не для того только, чтобы „помолиться вместе", насладиться красотой службы, получить помощь и утешение.
Их собирает в Церковь Сам Христос и собирает для участия в Его служении, в Его деле или „литургии". Литургия, как мы увидим, есть жертва и вот, для участия в этой жертве, для принесения себя и своей жизни и всего мира в жертву, „собираются верующие в Церковь", претворяют себя в то, чем стали они в крещении. Литургия начинается, таким образом, с реального отделения Церкви от мира.
Пытаясь сделать христианство привлекательным для „внешних", для „человека с улицы", мы часто игнорируем необходимость, обязательность этого отделения и зазываем в церковь саму „улицу". Мы забываем, что Христос, вознесшийся на небо, — „не от мира сего". Насколько присутствие Его в мире до смерти и воскресения, было так сказать очевидно, эмпирически ощутимо, настолько перестало оно быть таковым после Его воскресения из мертвых.
Его уже не узнавали собственные ученики. Мария Магдалина приняла Его за садовника. У двух учеников, которым Христос явился на пути в Эммаус, — „глаза были удержаны так что они не узнали Его..." Все это означает, что Христос, после воскресения уже не был „частью" этого мира, этой реальности — и для того, чтобы узнать Его и войти в радость Его присутствия, нужно было сначала выйти из мира в ту, иную, реальность, в которой ученики в Эммаусе узнали Христа, когда Он, взяв хлеб, благословил, преломил и подал им" (Лк. 24 : 30).
Прославление, победа Христа не обладает „объективной очевидностью", как Его унижения, страдания и смерть. Оно познается только в Церкви и „дверям затворенным", когда она собирается встретить своего Господа и приобщиться Его Божественной жизни. Первые христиане понимали, что это восхождение Церкви в „вожделенное отечество" Царства Божия — основное условие христианской миссии в мире.
Ибо только гам, на небе, они погружались в иную жизнь нового творения, и когда, после этого восхождения, они возвращались в мир, на их лицах отражался свет, радость и мир Царства, и они поистине становились его свидетелями. Не „программы" и не „теории" несли они миру. Но куда бы они ни приходили, повсюду всходили ростки „радости великой", возгоралась вера, преображалась жизнь и невозможное становилось возможным.
И когда их спрашивали: „откуда этот свет? Где источник этой радости?" — они знали, что отвечать и куда вести людей. Тогда как в наши дни мы и в самой Церкви находим так часто все тот же смертный и раздробленный „мир сей". И это так потому, что мы никуда не восходим, потому что мы ниоткуда не ушли... 4. Литургия начинается торжественным славословием: „Благословенно Царство Отца и Сына и Св.
Духа, ныне и присно и во веки веков". С самого начала указана цель нашего странствия: Царство Божие. На языке Библии, а на нем и говорит Церковь, благословить Царство — это значит объявить, исповедать и принять его, как конечную цель всей нашей жизни, как последнюю и наивысшую ценность всей жизни. Благословить — это значит принять, возлюбить, устремиться к этому Царству всей душой.
Церковь есть общество и собрание тех, кому в Царстве Божием, явленном Христом, открылись само назначение и сущность жизни. Это приятие выражает собрание, отвечая на славословие торжественным Аминь, еврейским словом, означающим всецелое приятие, радость его и о нем... Это „Аминь" даровано нам Христом, ибо только зная Его, только в Нем мы можем сказать Аминь Богу.