Страница 5 из 10
Некоторые скажут, что можно видеть символы и в мифологии. Это так. Но противоположность здесь в том, что за Моисеевыми образными выражениями мыслится истина, часто глубоко таинственная; а мифологические рассказы представляют вымысел, внушенный явлениями природы. Здесь символ истины, там символы произвольной фантазии. Так для православного христианина выражается различие между иконой и идолом: икона есть изображение действительного бытия; идол — изображение создания, вымышленного умом.
Там больше чувствуется элемент символичности, где сильнее потребность раскрыть идею. Таково, например, сказание о создании жены из ребра Адамова.
Св. И. Златоуст поучает: «И взял, сказано, едино от ребер его». Не разумей эти слова по-человечески, но знай, что эти грубые слова приспособлены к человеческой немощи. Ведь если бы Писание не употребило этих слов, то как бы мы могли узнать неизглаголанные тайны? Не будем же останавливаться только на словах, но станем принимать все благоприлично, как относящееся к Богу. Это выражение «взял» и все ему подобные употреблены ради нашей немощи».
Нам понятен нравственный вывод из этого рассказа, указываемый ап. Павлом, именно, что жена призвана к подчинению мужу: «жене глава муж; мужа же Глава — Христос…; не муж от жены, но жена от мужа». Но почему Моисей специально говорит об образе создания жены? Он, несомненно, имеет в виду оградить сознание иудеев от вымыслов мифологии, и в частности мифологии древней Месопотамии, еврейской прародины. Эти рассказы грязные и соблазнительные в нравственном смысле, говорят о том, что мир богов, мир людей и мир животных представляют собой некое смешение: богини и боги сочетаются с людьми и с животными. Намек на это дают изображения львов и быков с человеческими головами, столь распространенные в халдейской, месопотамской и в египетской скульптуре. Повествование Библии об образе создания жены утверждает мысль, что человеческий род имеет свое совершенно особое, самостоятельное начало и сохраняет чистой свою физическую природу, отличную от существ высшего мира и от низшего мира животных. Что это так, видно из предыдущих стихов повествования: «Сказал Бог: не хорошо быть человеку одному, сотворим ему помощника как он». И привел к Адаму всех зверей, и Адам нарек всем им имена, — «и не оказалось для Адама помощника подобного ему». И вот тогда наложил Бог исступление на Адама и из его ребра сотворил ему жену.
Так, вслед за истиной единства Божия утверждена истина единства и независимости, самобытности человеческого рода. Этими двумя основными истинами начинает и ап, Павел свою проповедь в афинском ареопаге: Бог един, — и «от одной крови он произвел весь род человеческий для обитания по всему лицу земли» (Деян. 17:26). Данный в книге «Бытия» образ создания человека представляет собой такой же удар по политеистическим и мифологическим представлениям, как и история сотворения мира.
Первые люди жили в раю, в Едеме, прекрасном саду. Лучами благодатного солнца озарено в Моисеевом сказании утро человечества. Теперь, под влиянием некоторых пещерных находок, обычно нам изображают древнего человека в пещерном мраке, внушающим отталкивающее впечатление своим звероподбным видом, с выдвинутой нижней челюстью, с выражением угрозы или страха в глазах, с дубиной в руках, в охоте за сырым мясом. Библия же внушает нам, что человек, хотя он и находился в состоянии подобном детскому в смысле духовном, представляет от начала своего бытия благородное Божие создание, что лик его от начала не темный, не мрачный, а светлый и чистый. Он был всегда выше по уму других созданий. Дар слова дал ему возможность дальнейшего развития его духовной природы. Богатство растительной природы представляло в изобилии пищу. Жизнь в самом благоприятном климате не требовала много труда для себя. Нравственная чистота давала ему внутренний мир. Процесс развития мог принять высшую, нам неведомую форму.
И в то время, как в животном мире, стоящем ниже человека, мы наблюдаем столько благообразных, гармонически сложенных, выражающих в своей внешности красоту и грацию, видов царства четвероногих и царства пернатых, и притом, столько кротких, готовых к привязанности, к доверию и, главное, к почти бескорыстному служению; почему в то время, как в мире растительном перед нами столько гармонии и красоты и, можно сказать, соревнования в готовности растений служить своими плодами — почему одного человека древности нужно представлять лишенным всего того привлекательного и прекрасного, чем наделен животный и растительный мир?
Грехопадение
БЛАЖЕНСТВО ЧЕЛОВЕКА и близость его к Богу — неразлучны. Бог мой покров и защита: кого мне бояться?
Бог «ходил в раю», настолько был близок Адаму и Еве. Но чтобы ощущать блаженство Божией близости и сознавать себя под покровом Божиим, нужно иметь чистую совесть. Мы теряем ее и это сознание. Первые люди согрешили, и вот они уже скрываются от Бога. «Адам, где ты?» — «Я услышал голос Твой, ходящего в раю, и убоялся, потому что я наг, и скрылся».
Бог всеведущ, и Он близок всегда, — говорит нам слово Божие, — только чувство этой близости затуманивается из-за порочности человека. Однако оно не угасает совсем; во все века жизни человечества оно жило и живет в святых людях. О самом Моисее сказано, что с ним говорил Бог «лицом к лицу», как бы кто говорил с другом своим. «Близ еси Ты, Господи», читаем в псалмах. «Душа моя в Боге, как рыба в воде или птица в воздухе, со всех сторон, во всякое время окружена Им; Им живет, Им движется, в Нем покоится, в Нем имеет простор свой», — пишет о. И. Кронштадтский. И в другом месте рассуждает: «Что значит явление Аврааму трех Странников? Означает, что Господь, Троичный в лицах, постоянно как бы странствует по земле и надзирает за всем, что на ней делается, и к бдительным и внимательным к себе и к своему спасению и ищущим Его рабам Своим приходит Сам, гостит у них и беседует с ними, как с друзьями: «к нему приидем и обитель у него сотворим» (Иоан. 14:23); а нечестивых людей попаляет огнем».
Потеряна близость — потеряно блаженство. Потеряно блаженство — пришло страдание. Сущность Моисеева повествования о грехопадении та же, что сущность притчи Господней о блудном сыне. Сын ушел от отца, скрылся с его глаз, прельщенный сладостью привольной жизни. Но вместо наслаждения получил рожки, которыми кормили животных, да и те не до-сытости. То же и с праотцами: за их падением следовали горести и страдания. «Умножая умножу печали твои и воздыхания твои, в болезнях будешь рожать детей…» «В печалях… в поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят…» (Быт. 3 гл.).
Вкушение запрещенного плода — казалось бы такое маленькое преступление -а какие последствия и наказание? Но всё в жизни именно так начинается: из незначительного и малого возникает великое. Снеговые обвалы в горах начинаются от небольшого толчка. Волга берет начало из маленького источника, и широкий Гудзон — от затерявшейся в горах «Слезы облаков».
Что пороки имеют связь со страданиями, что они приводят к страданиям, и человек так наказывает сам себя, об этом говорит простое наблюдение. Если смерть и ряд тягостей жизни представляют собой наказание от Бога, то все же большую часть страданий человечества нужно признать созданными самим же человечеством. Сюда относятся жесточайшие войны, сопровождающиеся страшной бесчеловечностью в обращении с побежденными, войны, составляющие собственно всю историю человечества, и те виды страданий людей от людей же, какими сопровождаются мирные периоды этой истории: рабство, иго иноплеменников и разные виды насилия, вызываемые не только алчностью и эгоизмом, но и какой-то демонической страстью жестокости и зверства — словом все то, что выражено в пословице древних: человек человеку волк.
Наслаждался ли бы человек совершенным блаженством на земле, если бы не произошло падение? Был ли бы он огражден от всяких неприятностей, горестей, случайностей? О таком полном безмятежии жизни Библия, по-видимому, не говорит. Где есть свет, там есть и тени; где радости, там должны быть и огорчения. Но какие огорчения могут быть длительны, если Господь близ? Если Он ангелам Своим заповедует охранять на всех путях наилучшие Свои творения, носящие на себе Его образ и подобие? Церковь учит, что человек в раю предназначен был к бессмертию не только души, но и телесному. Но даже если бы земным своим телом он был не вечен, то какое было здесь горе, когда он всей душой ощущал свое духовное бессмертие, знал бы и чувствовал, что ему предстоит переход к еще более высокой форме жизни?