Страница 18 из 61
Закутанный башлыком посыльный - "красная шапка" - раскутывал в передней серую большую "куклу", снимал суконце, бумажные окрутки, и Даринька увидела красивую корзинку с деревцами, с пышными белыми цветами. "Две камелии и синель, все в порядке. Куда прикажете-с?" сказал посыльный. "Откуда же?" - спросила удивленная Даринька. "С графских аранжереев от барона Рихлингера с Басманной, от главного садовника-с!" - отчетливо доложил посыльный.
Цветы были не от Виктора Алексеевича - о нем подумала Даринька, - а от князя Дмитрия Павловича Вагаева: смутившись, прочла она на изящной карточке, приколотой к корзинке, - и eй стало чего-то стыдно. Сирень была слабенькая, зеленовато-бледная и все же весенне-радостная: густо-зеленые камелии снежно белели цветом хладных и безуханных роз. Даринька подумала, что Вагаев с визитом не приедет, если прислал карточку с цветами, - не знала она порядков, - а она боялась, что он приедет и опять станет целовать ей руку. Виктор Алексеевич утром ей говорил, что может и приехать: "Эти военные очень предупредительны, но с ними надо быть поосторожней". Но теперь, слава Богу, должно быть, не приедет. Она звала его про себя "гусарчик" и "черномазый", старалась о нем не думать, но думалось. Думала, что он соблазнил какую-то фрейлину во дворце, сам государь сказал про него: "Безумная голова" - и хотел выслать из Петербурга куда-то в Азию, но за него упросил его крестный, сам Владимир Андреевич Долгоруков, генерал-губернатор, "хозяин Москвы", - и ей было чего-то стыдно и остро любопытно. Она думала, какой это должно быть ужасный грешник, и не было неприятно, что такой "отчаянный" прислал ей красивые цветы, каких она eще не видала.
Время шло, а детей все не привозили. Даринька уловила в зеркале, что гранатовые серьги резки при голубом, и сменила на изумрудные. На звонок она подбежала к боковому зеркальцу снаружи, но это позвонился инженер Голиков, молоденький и застенчивый, с голубыми глазами девушки. Он мямлил, потирал руки и смущался, смотрел мимо ее лица, опрокинул на скатерть рюмку, рассказывал что-то про вагоны и, наконец, откланялся. Проводившая его девочка радостно показала на ладошке; "Дэугри-венный гляди-те!" - и даже облизнулась.
Был еще лицеист, племянник Виктора Алексеевича, в мундире и при шпаге, сидел, выпятив по-гвардейски грудь, похрупывал портсигаром и все закуривал, смотрел с восхищением на Дариньку и рассказывал о музее Гаснера на Новинском бульваре, где показывают механическую утку, - "натурально переваривает пищу, даже не отличить!" - а в настоящей воде, в аквариуме, лежит роскошнейшая красавица сирена, вся обнаженная, только в блестящем бисере, и томно курит, даже пускает дым, - "все наши лицеисты до безумия влюблены в нее!" - и советовал непременно посмотреть. Выпил три рюмки сряду, развесил губы и все упрашивал "выпить на брудершафт", но Даринька затрясла сережками. После его отшарканья девочка показала на ладошке в веселом ужасе: "Глядите-ка, милые со-рок копе-ечек!.." И в это время рванул звонок.
Дариньке показалось, что промчался на сером кучер в шапке подушечкой, в галунах, с кем-то в бобрах и золоте, остро мелькнуло - о н?!.. - и она сразу растерялась. Увидала в мигнувшем зеркале, какая она стала, и совсем уже потерялась. В передней слышался мягкий звон и громыхающее бряцание. Слыша, как тукается сердце, и чуть дыша, видела она в зеркало, как он сбросил движением плеч на обомлевшую девочку, накрыв ее с головой, свою размашистую шинель с бобрами и стремительно направлялся к ней, блестящий, звонкий, неописуемый. Ока непонятно онемела, растерянно на него глядела, исподлобья, ие сознавая, как в наваждении. Но он мигом сорвал оцепенение, быстро поцеловал ей руку, и четко щелкнув, и позвонив. Спросил о Викторе, о здоровье, почему она так бледна, порадовался елке, развел и всплеснул руками, на стол с закусками: "Фу-ты, какая роскошь!" Заявил весело, что голоден чертовски, и попросил разрешения выпить за ее драгоценное здоровье. Даринька обошлась и оживилась, чокнулась даже с ним и даже чуть-чуть пригубила, Вагаев был сегодня блестящ необычайно: в белом ментике в рукава, опушенном бобровой оторочкой, весь снежно-золотистый, яркий, пушистый, гибкий, обворожительный. Его настойчивые черные глаза, похожие на вишни, любовались ею откровенно, и Даринька это понимала.
Лицо Вагаева было располагающее, открытое, ничего "страшно-грешного" не чувствовалось в глазах, добродушно усмешливых, блестящих, мягких, вдруг обливавших лаской: было скуласто даже, без всякой писаной красоты, но могло чем-то нравиться, - усмешкой красивых губ, вырезом подбородка или той бойкой чернявостью, от ресниц и глаз, от чего-то неуловимого в их взгляде, от смуглого румянца, что осталось в глазах у Дариньки со встречи у бульвара, когда она вдруг подумала: "Черномазый".
Он красиво тянулся за бутылкой, гремел саблей по ножке стула, пил особенно как-то вкусно, по-особенному даже ставил рюмку, словно завинчивал, комкал цветком салфетку, откидывался к стулу, ногой подцепляя саблю или отшвыривая ее небрежно и продолжая рассказывать весело и умно и привычно занимая. С забавным ужасом говорил о завтрашнем "провале", об этом плуте Огарке, который - "чую, что подпалит", - о старике-крестном, генерал-губернаторе, - "как бы не подтянул шпаками, фуксом с корнетом едем, под звездочками!" - который завтра уж обязательно прикатит: приз его имени, почетный, серебряная фамильная братина. И неожиданно спросил Дариньку, неужели она не будет завтра? - и в лице его отразился ужас. Даринька с удивлением сказала, что, напротив они непременно будут и она еще ни разу не видела, как бегают на бегах лошадки. Он весело воскликнул: "Браво!", поцеловал ей руку, и глаза его вдруг омрачились грустью. "Все это так но, если вы не приедете - все для меня погибло!" - сказал он упавшим голосом. Не подумав, она воскликнула: "Но почему?!" Он вскинул плечи и сказал затаенно-грустно: "Отгадайте". Она задумалась и спросила: "Это у вас, должно быть, какая-то примета?" - "Угадали", - таинственно сказал он и встал.
Она подумала, что он собирается прощаться, и вспомнила- она не раз думала об этом - надо ли поблагодарить его за цветы или это не принято. И, не раздумывая, сказала; "Какие вы славные цветы прислали, такая радость". Он глубоко склонился, раскинув руки. Она увидела обтянутые его ноги в золотых разводах, смутилась и подошла к цветам. Он молча за ней последовал. Наступило молчание, но он тотчас прервал его, воскликнул: "Весна зимой!" - и, обнимая взглядом, сказал взволнованно: "Вы сегодня особенная совсем весенняя". Она смутилась, но он быстро спугнул смущение, опять воскликнув: "Вот приятная неожиданность однополчанин!" Даринька даже вздрогнула, а он, изогнувшись ловко и стукнув саблей, выхватил из-под елки стоявшего там гусарчика. "Это кому же мне? - спросил он ее лукаво. - Но я предпочел бы эту" - пошевелил он саблей куклу-боярышню. Даринька улыбнулась и сказала, что этот гусарчик Вите, а кукла Аничке, деткам Виктора Алексеевича, и опять вспомнила в тревоге, что все еще нет детей.
Вагаев разглядывал игрушку: "Недурственно и конек наш серый только что же это за коробок под ним?., а, завод по-нимаю а где же ключик можно пустить погалопировать?" - спросил он совсем приятельски. Даринька улыбнулась, подумала: "Ну, совсем мальчишка" - и достала картонную коробку, в которой стукотливо болтался ключик. Посмеиваясь глазами, Вагаев медленно заводил, прислушиваясь к потрескиванию завода, присел со стуком и отпустил: "По-шел!.." Оба они смотрели, как с рокотом покатил гусарчик, все набирая скорость, ткнулся об ножку стула, свалился набок, зажужжали с шипением колеса, и что-то покатилось в угол. "Что я наделал!.." - вскрикнул Вагаев в ужасе, поднял стремительно игрушку, с мольбой посмотрел на Дариньку, на обезглавленного гусарчика и упавшим голосом произнес, медленно перед ней склонившись и подчеркивая слова: "Потерял голову гусарчик теперь делайте со мной, что хотите". Даринька до слез смутилась: ей жалко было гусарчика, - и Витину игрушку, и живого. Она сказала, как в таких случаях говорят: "Какие пустяки", - и хотела достать из-под дивана отбитую головку, но Вагаев бросился, со звоном, умоляюще повторяя: "Ра-ди Бога, простите!.." - и, не щадя белоснежного ментика своего, возя рукавом по полу, саблей нашаривал головку. Нашел, выложил на ладони и подкинул. "Ну, ради Бога, простите ну так мальчишески поступил ну, простите!.." - проговорил он в смущении.