Страница 30 из 61
- С Димой, кажется, не случалось этого подобной как это ну, вдумчивой, что ли, серьезности с женщинами, - вспоминал Виктор Алексеевич, - и его озабоченность, необычная для него "раздумчивость" в разговоре с Даринькой у "Яра" меня смутила. Не ревность была во мне. а почувствовал я тогда впервые, что в нем рождается какая-то близость т ней, что он слышит особенное в ней, чарующую "тайну", что выше всех женских прелестей, что покоряет мужчину, держит, влечет и не отпускает, пока эта "тайна" не раскрыта. У редких женшин бывает это "тайна" Обыкновенно тает, как только женщина "раскрывается" телесно. Но если э т о - душевное, тогда она поведет за собой до конца.
В Викторе Алексеевиче была не ревность, - он был крепко уверен в Дариньке, а "тревожащее томление", неопределенно пояснял он, "или, если хотите, ревность, но ревность знатока, которому досадно, что есть другой, постигающий прелесть вещи, ценность которой только ему, знатоку, понятна."
Конечно, надо начать шампанским: это подвинчивает, и Дарье Ивановне необходимо, она прозябла. Разнеженная теплом и мыслями, Дариинька выпила шампанского. Все было вкусно, как никогда: и свежая икра с теплым калачиком, и крепкий бульон с гренками, и стерлядка на вертеле, и особенно рябчики, сочно-румяные, пахнувшие смолистой горечью; и страстно и грустно вопрошавший "долюшку" запевала-тенор, бледный и испитой красавец, с печальными глазами, в боярском платье, в мягких сафьяновых сапожках:
Али в поле, при долине,
Диким розаном цветешь?
Аль кукушкою кукуешь,
Аль соловушкой поешь?
За окнами шла метель, чувствовалось ее движение. "А вы устали" - "Да, немножко столько - ив один вечер!" На столе звякало, менялось, чокались звонкие бокалы, похлопывали пробки. "Княжеский кабинет оставлен-с, барон Рихлингер еще зараньше-с прислали лихача с запиской-с!" - "Дядюшка просто трогателен. Дарья Ивановна, позволите?.. но это же совсем немного, и сразу освежитесь?.." - "Это зачем ведут?.."
Половые вежливо выводили какого-то во фраке, сучившего кулаками на красивую даму в красном, с полными голыми руками. Так, скандальчик, "арфисточку" обидел пьяный. Даринька не понимала: "Арфи-сточ-ку?.." - "Прелестницу", - пояснил Виктор Алексеевич. Даринька смутилась. Вагаев предлагал перейти в "княжеский", там покойнее. Запевала опять выносил, тоскливо-страстно:
Ах, очи, очи голубые,
Вы иссушили молодца!..
Ах, люди. люди люди злы-е!..
Цыганки? А вон они, по столикам, в ярких шалях. Все тут знакомые, Нет, эти совсем другие, не бродяжки, а чистенькие, с хорошими голосами, все одеты по-модному, только в глазастых шалях, и камни на них самые настоящие. А вот, в позументовых кафтанах, с забросом на спину, - это певцы-чавалы.
Зачем разрознили сердца?!..
Это бедный Вася Орлов, в чахотке. Ему выходило в оперу, князь Долгоруков полюбил и обещал устроить, да вышел такой роман влюбилась в него одна великосветская барыня, каждый вечер сюда катала ну, он - ответил взаимностью, а через двадцать четыре часа нашли беднягу в глухом переулке, на Башиловке, с отбитой грудью. Теперь допевает "очи". Даринька встретила взгляд Вагаева и смутилась. Боярский хор уступил цыганам. Боярышни разошлись по столикам. Цыганки сели степенно, на стульях, полукругом, туже стянули шали и стали неподвижны, как изваяния. Чавалы стали за ними. Вышел пожилой жилистый цыган с гитарой, блеснул зубами, ожег глазами, поднял над головой гитару и вдруг - тряхнул, будто швырнул об землю:
Семиструнная гитара
В сердце стонет и звенит.
Славный хор поет у "Яра",
Он Любашей знаменит!
Гортанные голоса рванулись в бешеный перебор гитары:
Гей, вы, кони удалые,
В бубенцах и гремь, и звон!
Гей, цыганки молодые,
Выходите на поклон!
Цыганки, смуглые и сухие, с темным огнем в глазах, поднялись и истово поклонились залу. В зале стали кричать: "Зацелуй меня до смерти!" "Снова я слышу голос твой"! - и кто-то, пьяный, требовал настоятельно: "Чем тебя я огор-чи-л-ла!.."
Худенькая, в зеленой шали, тряхнула изумрудными серьгами, взяла гитару. Это была Любаша. Уронив шаль с плеча, черным огнем блеснув, истомно изогнувшись, она щипанула струны замирающим рокотом, еще щипанула и защемила в стоне - и повела непонятно - низко, глухим рыданием:
Скаж-жи зачэм тэбя я встрэ-тил,
За-чем тэбя я полюбыл?..
Зачэм твой взоор улыбкой мне ответил?..
Подчиняясь зовущей силе, Даринька подняла ресницы - и встретила взгляд Вагаева. Взгляд вопрошал, как песня: "Скажи, зачем тебя я встретил?" Она не ответила улыбкой: опять смутилась. Вагаев налил себе вина.
И сэрдцу му-ку пода-рыл?!..
Цыгане еще пели, когда подошел барон. Он запоздал, после мазурки надо было проводить несравненную. Перешли в кабинет, позвали цыган, и началось светопреставление. Барон всех поразил приступом небывалой щедрости, за "чарочку" наградил по-царски, затребовал две дюжины шампанского, за песню давал но сотне, требуя "самых жгучих". Склонялся к Дариньке, просил ручку, смотрел в глаза, называл "ангел - жемчужина", напевал "зацелуй меня до смерти". Было смешно и глупо. Приметив, как хрупает Даринька жареный миндалик и фисташки с солью, затребовал "целый короб". Объяснил грубую картину- "Леда", не очень-то пристойно, и даже спел из какой-то оперетки: "Вот, например, моя мамаша, как стал к ней лебедь подплывать тат лебедь был моим папаша" Вагаев взял его под руку и под каким-то предлогом отвел от Дариньки. Виктор Алексеевич сдерживался.
- Во мне еще оставалось почтение к барону от детских лет, да и безвредно было, к Дариньке ничего не прилипало, - вспоминал он. - Тревожило меня не это, а что вот Даринька разошлась с шампанского, глаза у нее играли, она даже смеялась истерично и я боялся, как бы не кончилось слезами, что бывало.
Барон не унимался, схватил гитару и запел "гусарскую ее мой Димка всем своим женщинам всегда пел, а теперь почему-то не поет!" Вагаев только плечами вскинул. Сюсюкая и гримасничая, подгулявший барон тщился изобразить "невинный лепет":
Холос делевянный гусальчик!
Гусальчика, ма-ма, купи-и!..
Не хочешь ли, душечка, ла-льчик?
Гу-саль-чика ма-а: а-а-ма-а купи-ии!..
"Нравится жемчужине?" - спросил он Дариньку. Она не ответила и отодвинулась. Он не унялся и стал пояснять, что это не про гусарчика - он нравится-то, а про "невинный лепет". Пожилая цыганка спросила князя: "Что ты, князинька, золото мое, такой что-то невеселый?" Барон крикнул: "Не в ладах с любовью у Димочки!" - и завертелся волчком, все даже ахнули - до чего живой. Он был круглый и низенький, совсем лысый, только осталось на височках колечками, будто седые рожки, - "как у силена", - так говорил Вагаев. Барон вдруг вспомнил: а где же Глашенька? В Киеве, вышла за богача, выкупил из табора за сто тысяч. Барон сказал: "Дешево за такую птичку, я дал бы двести". Пожилой цыган засверкал зубами, тряхнул гитарой и приказал Любаше: "Любимую!" Любаша встала перед бароном, совсем склонилась смуглым лицом к нему и, изогнувшись в неге, дразня его, пропела:
Па-дари мне, молодец,
Красные сапожки!
Раз-зорю тебя вконец
На одни сэр-режкн!..
Получив сотенный, она небрежно сунула его за корсаж, подошла к Дариньке, заглянула в глаза и сказала раздумчиво, любуясь: "Ах, красавица где родилась такая! давай, светленькая, выпьем слезы цыганской!"
Красный кабинет с пылающим камином, атласные диваны, картины веселого соблазна - ходило и качалось. Разгорячившиеся цыгане гейкали, гортанно гремели "крамбамбули". Вагаев поманил Любашу, сунул ей за корсаж бумажку и попросил спеть еще "Скажи, зачем". Она мотнула сережками: "И что тебе, радость-князинька, сердце томить" - взяла гитару и спела не так, как всем, а как, бывало тому певала, "кого любила, да в сердце схоронила":
Скажи, зачэм тэбя я встрэтыл?
"Не пора ли, четвертый час?" - спросил Виктор Алексеевич Дариньку. Она томно-устало улыбнулась и поднялась. Барон заполошился: "Нет, в Молдавию, там знаменитая гадалка Мироновна, князь Долгоруков ездил!" Ну, в "Молдавию", по дороге. Когда проходили залой, повеселевший "боярский хор" пустил разгонную - "Сарафанчик". Певица, в сбившемся набекрень кокошнике, показывала разорванный сарафан и притворно-растерянно тянула:
Я играла, как дитя,
И в светлицу, до рассвета,
Возвращалась, только где-то
Разорвала не шутя
Сара-фанчик расстеган-чик