Страница 51 из 61
- Барон безумствовал открыто, - рассказывал Виктор Алексеевич, - клялся, умолял "завтра же оформить", - под венец! Совершенно оголился, бесстыдничал. Говорил, что "будет по контракту", "все на вас!". Впал в детство. Слюнявил плечи, называл - "святой бутончик". Уверял, что я не могу жениться, жена не даст развода, а он "даст имя", что он "готов на самое ужасное". Словом, обезумел совершенно. Про Диму что - пустельга, мальчишка, ветер "сомнет цветочек, а сам в кусточек", любовницы и в Петербурге, и в Москве, что и у меня "старинная любовница", давно известно. Даринька возмутилась - представляете, она-то возмутилась! - встала и ушла. Он побежал за ней, вприскочку, все забыл. Врал кругом направо и налево - это узналось, - что она его! С Димой хоть на дуэли драться. Дамы пустили сплетню, что это "новая кокотка", стиль-нуво под Гретхен. Пошло сейчас, что и князь Долгоруков как-то тут замешан, приревновал к Вагаеву и посадил на гауптвахту крестничка! Князь там был. Пересдавали, что обратили его внимание на Дариньку. Он ее заметил, восхищался туалетом, ее "ампиром" и ее лицом, всем в ней. Передавали его бо-мо: "Vraiment, elle est d'un empir incontestable"[3]. Всех интриговало пущенное бароном, что это "сбежавшая монашка", "морганатическая графиня Д.", "праправнучка святителя"!..
В четвертом часу утра Вагаев довез Дариньку до переулка: дальше карета не могла проехать. Он донес ее до крыльца через сугробы, и долго они не могли расстаться.
Успех Дариньки в маскараде совсем закружил Вагаева и "все перепутал" в Дариньке.
Н о в о й явилась она ему, "еще и нежданно новой". Он умолял ее ехать с ним, - "сразу порвать все нити и завтра же ехать в Петербург, несмотря ни на что, на тройках, угрожая переломать всю жизнь, если она не согласится". Она ему говорила что-то, "кажется, обещала ехать", вспоминала она потом, но что говорила, - помнила: "Все забыла". В свете от фонаря, захлестанного снегом, увидал, какое измученное у нее лицо, - детское, девичье лицо! - пал перед нею на колени и целовал ей ноги, бархатные ее сапожки. Сонная Анюта увидела Дариньку и обомлела. Пялила глаза, как видение, ужасалась: "Барыня какая как самая царица!" Даринька закрылась в спальне, зажгла у трюмо свечи и долго вглядывалась в себя в пылающие люстры, оставшиеся в глазах, в увядшие, безуханные цветы. Не познанная доселе горечь, боль о чем-то, утраченном и невозвратном, томила сердце. Смотрела долго Зеркало туманилось, поплыло, текло стеклянными волнами
Даринька долго не могла забыться. Видела сны, в обрывках. Очнулась совсем разъятая, в истоме.
XXVIII ВРАЗУМЛЕНИЕ
В сновидениях Дариньки было что-то ужасно неприятное, и это неприятное связывалось с какой-то девочкой в одной рубашке. Девочка была очень неприятная, ротастая, путалась под ногами, показывала ей глазами, на что-то намекая, и от этого было неприятно. Очнувшись, Даринька увидала полыхание на потолке, подумала в испуге - не пожар ли, но это полыхала обертка свечки у зеркала, швыряя синие языки. Чувствовалась истома и тошнота, и не хотелось вставать тушить. Но она пересилила себя и потушила, и увидала синевший в окне рассвет. Платье-ампир на кресле и серебристая туфелька вызвали в мыслях пылавшие огни люстр и томящие звуки вальса. Даринька увидала у постели ожерелье, - разглядывала вчера и уронила, сунула под подушку и, отдавшись мечтам, уснула.
Проснулась - и испугалась, что проспала. В комнате было мутновато. "Господи, все метет!.." - подумала она радостно и почувствовала себя укрытой. Это чувство уюта и огражденности, рождавшееся с метелью, вызывало в ней легкость и оживление. Виктор Алексеевич говорил, что Даринька радовалась всему, что обычно мешает людям: зарядившим дождям и непогоде, страшной грозе и ливням, большому водополью и морозам. Осенние звездопады приводили ее в восторг. Она бы, кажется, ликовала, если бы вострубила труба Архангела! Она отвечала, вздыхая, - да
В это молочное от метели утро радостность все закрыла. Она пробежала босиком посмотреть на часы в столовой, - десять скоро! - увидела в зеркале, какая красивая на ней сорочка, тонкая, в кружевцах, и крикнула Анюте, чтобы несла поскорей воды - "из кувшина прямо, с ледышками!". Локоны мешали умываться, и она их обернула в полотенце. Анюта говорила ей про письмо и про какой-то картон, который, принесли от большой портнихи, но Даринька отмахнулась;- после. Надела серенькое, которое понравилось тогда Диме, подумала шубку или ротонду? Ротонда мешала кататься с гор, все равно открывала ноги и попадала под подрезы. И решила - шубку, Анюта смеялась, что барыня чай даже разучилась пить. Даринькс было не до чаю: глотнула и обожглась, - было без пяти одиннадцать.
Карп отгребал ворота. Совсем задавило снегом, не видано никогда. "Хлеба, говорят, больше будут!" - сказала Даринька, радуясь, что Карп не спросил, куда это в метелицу такую, и побежала сугробами.
Снег был такой глубокий, что даже у заборов, где прохожие протоптали стежку, нелегко было пробираться, и ей сыпало за сапожки. Вагаев шел ей навстречу переулком, в легком пальто, и казался совсем молоденьким. Они протянули руки, как очень близкие, поглядели в глаза и засмеялись. Метель какая! Дороги опять остановились? И надолго! Шли рядом, путаясь и теснясь на стежке, спотыкаясь на гор-быльках. Чувствовалось совсем легко. Вагаев радостно говорил, что все куда-то попрятались, спасибо - лихач попался, никто не едет. "А бедный Огарок наш" - "А что с Огарочком?" - "Кончились для него бега, засек ноги, плечи набил до ран". - "Бедный Огарочек" Барон совершенно не в себе, бесится за Огарка, но тут другое: "Ваш вчерашний триумф совершенно его ошеломил. Только о вас и бредит, а вчера в клубе только о вас и говорили" Что говорили о ней? "Тонкая вы кокетка вот не думал!" Она кокетка! И чувствовала сама, как все в ней играет прелестью. "Вы принесли мне счастье. Я не мог спать, махнул в клуб и выиграл двадцать тысяч". "Это ужасно много?" - спросила Даринька, думая о другом.
Он укутал ей пледом ноги, запахнул полостью, обнял за талию, и она уже не боялась, а крепко к нему прильнула.
Рассказывая Виктору Алексеевичу о "безумстве", Даринька объяснила это тем странным состоянием, в котором она была: она была "как бы вынута из жизни была где-то". Вагаев был для нее не прежний опасный обольститель, а совсем свой, будто ей чем-то близкий. Она уверяла, что не чувствовалось греха, что они были как брат и сестра, больше даже, и - "было все н о в о е, другое, не как всегда", и Вагаев сам это чувствовал и восторженно говорил: "Свет идет на меня от вас". - Я сам не раз это испытал, - рассказывал Виктор Алексеевич, - это душевное обновление. Не раз бывало, что Даринька переставала быть женщиной для меня, и это было высокое блаженство, какое-то "созерцание любви". Впервые в ней пробудилась женщина после "прощения" матушки Агнии, после встречи с Вагаевым у бульвара. Возбужденная потрясением в Страстном и пестротой жизни, она сама привлекала меня. Это земное, страстное обнаружилось в ней тогда впервые и завершилось страданием. Я знаю, что и Дима почувствовал в ней - он высказал это после, в письмах, - почувствовал инстинктивно, ее глазах, по ее отсутствующему виду, что она необыкновенная, что в ней - с в я т о е и сдерживался невольно, обновлялся и все более влекся к ней. В обычной обстановке Даринька видела в нем красивого мужчину, обаятельного, влекущего, боролась с собой, пугая себя г р е х о м, доходила до исступления, истязала даже себя - я ужаснулся, когда узнал.
Но в этот последний день, когда для нее и дня-то не было, как в поездку из Разумовского, она пребывала в "уюте от земного", огражденности от всего греховного, в неизъяснимом своем н и ч т о. Она не умела определить, говорила восторженно: "Будто не на земле какое-то н и к а к о е, совсем пустое!" Пустое - конечно, в нашем, земном определении. Это как бы предчувствование "миров иных", особого, духовного созерцания, внечеловеческого. Об этом можно только догадываться по житиям, по несказанному блаженству Угодников, - вспомните "видение белых птиц" Сергию Преподобному, рассказы о Серафиме Саровском по блаженным мигам у эпилептиков Даринька говорила: "Я испытывала такую легкость, будто тело мое пропало, как вот во сне бывает, когда летаешь" Подобное "обмирание", замирание в ней телесного я заметил в первые еще дни нашей совместной жизни. Часто она вздыхала, воздыхала. Спросишь - не болит ли сердце. Нет, не болит. Может быть, скучно, душа болит? Нет. Но почему так вздыхаешь? "Не знаю т а к". Или- вышивает в пяльцах, откинется и - смотрит. Спросишь: "Ты что, Дарок?" Вздрогнет и улыбнется виновато: "Не знаю т а к". И такое у нее лицо я перед нею падал, как перед самым святым. А когда приручилась, привыкла ко мне, узнал и еще другое, - душевные возгласы ее.