Пути небесные. Том I

"Хорошая какая, а сколько же у тебя напутано! - сказал он ласково и жалея. - Дарья вот и не робей, п о б е д и ш ь". Даринька поняла батюшкино слово: Дарья означает - побеждающая, говорили в монастыре. "Всю жизнь распутывать, а ты не робей. Ишь, быстроглазая, во монашки хочешь а кто возок-то твой повезет? Что он без тебя-то, п о б е д и т е л ь-т о твой?"

После только узнала Даринька, что Виктор означает - победитель.

"Потомись, погомись вези возок. Без вины виновата, а неси, в ы н е с е ш ь. Говорят про тебя а про меня не говорят? Без ряски, а монашка. И пускай нас с тобой бранят сколько ни черни нас, черней ряски не будем. Вот и п о с л у ш а н и е тебе".

И благословил крестиком:

"Прими и радуйся, и з а б у д ь в с е. Я твою боль в карман себе положил. А просвирку е м у дай, н а до ему, голодный он. Поедете куда, ко мне заезжайте, погляжу на вас, п о б е д и т е л е й".

Просветленной приехала Даринька домой. И только приехала, подали телеграмму из Петербурга, от Виктора Алексеевича. Он сообщал, что выезжает завтра. Лежало еще на столе письмо, в голубом конверте, и Дарннька чувствовала, что это письмо Вагаева. Подумала - и не стала его читать, до Виктора Алексеевича. Помнила слово батюшки: "Забудь все".

XXXI ПОПУЩЕНИЕ

Рассказывая об этих "дьявольских днях", Виктор Алексеевич особенно подчеркивал стремительность и сплетение событий, будто вражеская рука толкала Дариньку и его в бездну. В те дни он еще и не думал о Плане, о "чудеснейших чертежах", по которым творится жизнь, и о тех с и л а х, которые врываются в эти "чертежи" или попускаются, чтобы их - для чего-то - изменить. Но даже и в те дни чувствовалось ему, что совершается что-то странное.

О том, что случилось с ним в Петербурге, он подробно не говорил. Он лишь с недоумением пожимал плечами, как будто не мог понять, как это с ним случилось самое гадкое, самое грязное, что было в его жизни, когда все его помыслы и чувства были направлены "к единому свету жизни", к оставшейся в Москве Дариньке.

- Когда наваждение прошло и я очнулся, - рассказывал он впоследствии, - мне тогда же в раскаянии и муках пришло на мысли, что со мной случилось совершенно необычное, б е с о в с к о е, и меня охватила жуть. Помню, что так и подумалось тогда, при полном моем неверии в бытие этого "бесовского". Такое сплетение случайностей и событий, и все, кажется, для того, чтобы в Москве что-то доделалось. Я рвался, мучился, а меня д е р ж а л о в Петербурге и удержало. Даринька была предоставлена себе, была отдана во власть соблазну.

Виктор Алексеевич предполагал пробыть в Петербурге с неделю, а если бы дело затянулось - съездить в Москву и непременно вернуться с Даринькой. На душе у него было неспокойно, что Вагаев намеренно остался. В самый день приезда было назначено в комиссии испытание его модели паровоза и защита проекта. Бывший его начальник по московской службе сообщил, что известный профессор механики в Институте путей сообщения похвально отзывался о принципах его проекта, а его заключение считается авторитетным, и в министерстве говорят определенно о причислении инженера Вейденгаммера к Ученому отделу.

Для Виктора Алексеевича в ожидании наследства после брата служба интереса не представляла, он собирался поехать с Даринькой за границу, отдаться философии, погрузиться в науку, - но успех все же был приятен. И вот начались с л у ч а й н о с т и.

Он явился на заседание комиссии защищать проект и развить новые возможности в области прикладной механики, ждал с нетерпением заключения блестящего ученого - и вдруг швейцар докладывает, что его превосходительство господин профессор упали в швейцарской и сломали ногу. Заседание комиссии отложили.

Виктор Алексеевич решил сейчас же ехать в Москву, заехал проститься к бывшему начальнику, попал на вечеринку с елкой, его заговорили, и он опоздал на поезд. И тут случилось "ужасное".

Он уже собирался уходить, чтобы пораньше лечь и ехать с утренним поездом, как вошла красивая брюнетка, все зашептались, и Виктор Алексеевич услыхал, что эта "та самая, венгерка, известная". Их даже и не знакомили. Заиграла музыка, все особенно оживились и зашептались, что она сейчас будет танцевать "свою венгерку". Виктор Алексеевич никогда не видел, как танцуют венгерку, и остался. И не только остался после захватившей его "венгерки", которую "оригинальная женщина" в зеленом бархате и в необычно короткой юбке и сапожках раздражающе-лихо танцевала, но и после польки-мазурки, и даже сам танцевал с венгеркой. Венгерка говорила с ним по-немецки и была рада поговорить, - по-французски говорила плохо, по-русски совсем не понимала, - просила его танцевать еще и еще, и он почувствовал себя с ней свободно и увлекательно. Он заинтересовался ею, таинственным чем-то в ней, "зовущим", справился у хозяина, кто она, но хозяин не знал, сказал только, что приехала с кем-то из посольских. За ней ухаживали, держала она себя непринужденно, немножко даже кафешантанно, за ужином сидела с Виктором Алексеевичем, много пила и попросила проводить ее - немножко пройтись по Невскому. Виктор Алексеевич очутился с ней за городом, провожал до гостиницы под утро - так началось "ужасное".

Налетел шквал, случилось "что-то бесовское". Он боролся с безумием, писал Дариньке раздирающие письма, умоляя спасти его от грязи, приехать к нему, и тут же просил не приезжать, даже не писать ему, - "недостоин и твоего словечка, словечко твое будет осквернено здесь". И, наконец, перестал писать, - "все забыл". Ездил с венгеркой на льдистую Иматру, истратил бывшие при нем деньги, взял пять тысяч из конторы Юнкера и их истратил - и это в одну неделю. Чуть ли не собирался провожать венгерку за границу, заехал за ней в гостиницу и получил оставленную записку, где "Ялли" благодарила его за чудесные дни знакомства. Коридорный сказал, что барыня уехала раным-рано с каким-то усатым, черным.

- В эти безумные дни я совсем потерял себя, словно меня опоили чем-то, - рассказывал Виктор Алексеевич. - Пропустил назначенное на 10 января заседание комиссии и должен был извиняться случившейся болезнью. Проект разобрали без меня и признали "заслуживающим внимания". Не было и разговоров о причислении и продвижении. А в эти дни, как узнал я, воротясь из Финляндии, каждый день заходил Вагаев и справлялся, куда я выехал и с какой дамой. Он предполагал, что приехала Даринька и мы прячемся от него. Этот случай тогда не казался мне чем-то из ряду вон выходящим, тем более - з н а м е н а т е л ь н ы м но чувствовалось мне в э т о м что-то неопределимо гадкое - после опьянения, конечно, - какая-то жуть чувствовалась в этой случайной женщине, в манящей бездонности порока. Не знаю, что бы со мной сталось, и с Даринькой, если бы не "случайность", - внезапный отъезд авантюристки. Налетела неведомо откуда и пропала неведомо куда. Тогда внезапный отъезд ее я объяснял капризом: наскучило приключение, и она полетела на другое. В те годы много было авантюристок "по идее", проповедниц любви свободной, в духе Жорж Занд, - их так и называли - "жоржзандочки". Теперь в этом я вижу некое п о п у щ е н и е. Надо было удержать меня в Петербурге. Надо было, чтобы Даринька была предоставлена в борьбе с искушением только одной себе.

Вернувшись в гостиницу, Виктор Алексеевич застал у себя Вагаева.

- Диму я не узнал, - рассказывал Виктор Алексеевич. - Он был не похож на себя, говорил резкости. На вопрос, когда приехал и когда в последний раз видел Дариньку, он даже не ответил, а разразился упреками, что я играю с ним скверную игру. И я понял, что он "осекся". Скверную игру?! Не только с ним скверную игру, а что я отвратительно поступаю с Дарьей Ивановной, злоупотребляю ее беспомощностью, пользуюсь ею, как Я готов был его ударить. Он тоже поднял руку. Мы были опутаны з л о м, путались в своем т е м н о м, бились за чистоту, на которую оба не имели права. Нет, я, я не имел никакого права, после грязи, а Дима имел право, выстрадывал его любовью любовью сильной, как это открылось после. И вот я получил по непонятному мне р е ш е н и ю, получил право на нее. Какая несправедливость, скажут. Но сколько же таких "несправедливостей" кажется нам в жизни, если смотреть нашими глазами, маленькими если смотреть на картину в лупу. Много спустя определилось в с ё, и стало понятно нам. Диме так и осталось непонятно. Он упрекал меня, что я обманул с в я т у ю, схожусь с женой, предлагаю, "как последний подлец" - так и сказал, и я проглотил это - "отступного", а сам держу ее при себе, пользуясь ее беспомощностью, обманываю письмами - он знал о письмах!