Страница 59 из 61
- Это меня больно укололо, - рассказывал Виктор Алексеевич. - Во мне болело оскорбленное чувство собственника. Ведь я нашел ее, придал ей чудесное обрамление, и она - моя. Я понимал, что для нее, такой и еще лучше, если бы она стала чуть-чуть не такой, а как бывала к театре или в том маскараде если бы только захотела, открылись бы все сокровища, титулы и дворцы что - я! И я помалкивал. Я видел, что у нас надломилось что-то, в близости нашей с ней. Но, правду сказать, какая же была близость между нами? Я, властитель, - и она, покорная, кроткая рабыня. И вот я видел теперь, что она перестала быть рабыней, что она - вот какая, высоко надо мной, царица, а я - у подножия ног ее. В чем я мог упрекнуть ее?
Этот "надлом" между ними остался на много дней. Были спокойные отношения молчаливо условленного братства. Даринька больше сидела в "детской", за пяльцами, вышивала покров на ковчежец с главкой Анастасии-Узорешительницы, по лиловому бархату васильки. Виктор Алексеевич усиленно хлопотал с разводом, вел дело о наследстве. От Димы приходили "голубые" письма. В первые дни приезда Виктора Алексеевича она сама составила обещанное Вагаеву по телеграфу письмо-ответ, высказалась, открыв всю душу. Это письмо отняло у Вагаева последнюю надежду, как он написал в ответ. Но он продолжал писать, уже не прося ответов, просил позволения писать ей. Она читала, давала читать Виктору Алексеевичу и складывала в троицкий сундучок, заветный. Эти "голубые" письма что-то будили в ней. Она становилась замкнутей и грустней, Виктор Алексеевич советовал ей кончать "эти послания", советовал осторожно, делая над собой усилия, но Даринька спокойно говорила: "Это его покоит, я не могу делать ему больно" "И тебе это интересно, ты прячешь его послания?" - "Да. Я просила его больше но писать мне о чувствах, он теперь пишет стихи и умные слова, и это интересно мне. Я ведь так мало знаю. А мне надо знать больше, очень много". Виктор Алексеевич сознавал, что сам ничего не дал Дариньке, и смирился. Что же писал Дариньке Вагаев?
Вот что рассказывал об этом Виктор Алексеевич.
- Эта односторонняя переписка Дима как бы предвосхищал ответы Дарипьки, и порой удачно, - продолжалась до мая, когда Дима пошел добровольно на войну. После ее просьбы не говорить о ней, писал довольно интересные письма "обо всем" - о поэзии, о музыке, о Боге, - он слушал Вл. Соловьева, которого я все еще собирался слушать, - о ж е р т в е н н о с т и, о счастье о "счастье" особенно подробно, но дальше банальностей не пошел. И во всех письмах неприкровенно сквозила нежность и нежность к ней, и вся эта "энциклопедия" пересыпалась стихами, лирикой, "ею" и "к ней", выдержками из Пушкина, Лермонтова и Розенгейма. Впрочем, порой из Гёте, подлинными стихами, с приложением плохого перевода. Дариньку эта лирика трогала, иногда я видел ее в слезах. Я кипел, злился на странное положение свое и сдерживался, что-то выжидая. Не смел и думать - вызывать Дариньку на ласки. Боялся спугнуть ее, отвыкшую от меня. Она понимала мои взгляды, движения к ней, невольные, - и отводила глаза. Я видел, что она не хочет не хочет ж и т ь. Я мог бы сыграть на ее струнах, что даже и старец приказал "томиться", "везти возок", ж и т ь, и знаю, она покорилась бы, приучилась опять ко мне Но какое-то чувство неловкости, какого-то "очищения" сдерживало меня. Мне было жалко ее, обретенного ее покоя. Я верил, что это еще придет. Я знал: Дима ее любил. И знал, за что полюбил ее.
Любовь Этого никто определить не может любовь. Но он верно определил сокровенную сущность Дариньки и своей любви. И это мне было неприятно. Он как бы предвосхищал то самое, что я должен был понять п е р в ы й, что я и понял, только гораздо позже. Он писал ей, что в ней, как ни в какой из женщин, кого он знал, кого любил, - а он любил очень многих и очень разных - слиты два мира, в духе ее и чарующем облике: обычный земной, всем ясный, и - "замирный", влекущий неразгаданной тайной. В "голубых" письмах всегда повторялись излюбленные слова: "Божественное смотрит из ваших глаз", "в вас, как ни в какой другой, особенно чувствуется то вечное, что уводит за эту жизнь". Он писал, что слышит в ней "шепот небесной тайны", что в ней постигает он "самое идеальное любви", что она в этом мире "как во сне", что истинная она - в другом, замирном, и в ней, через нее, он чувствует мир предвечный, откуда она пришла. Он говорил, что видит в ее глазах "тревогу пробуждения". "В вас, - писал он, - великий отсвет того мира, о котором лермонтовский ангел пел в тихой песне, того небесного, предчувствуемого, о чем мечтает поэзия, что ищет философия, что з н а е т одна религия вы его драгоценный отблеск". Он говорил только о любви. Спрашивал, почему юная любовь так идеальна, почему она быстро гаснет. Все чистые, юные угадывают в любимых глазах этот скользящий отблеск в е ч н о г о, его ускользающую тайну.
Она всех влечет, и хотят ею овладеть, внять ее объятиям страсти, но она ускользает, и остается привычно-тленное, разочарование и скука. В Дариньке это "вечное", это мерцание миров иных, "небесная красота" необъяснимая, неназываемая прелесть - была исключительна, в преизбытке, как дар небес. Она была именно "чарующая прелесть", "какой-то святой ребенок", как сказал доктор Хандриков. Это с в я т о е, что было в ней, этот "свет нездешний" - наполняли ее видениями, голосами, снами, предчувствиями, тревогами. Тот мир, куда она смотрела духовными глазами, - только он был для нее реальностью. Наше земное - сном. И отсюда вечная в ней "тревога пробуждения", которую отметил Дима. Он писал ей, что впервые ему открылось это в метель у монастыря и потом, в зимнем поле, на грани иного мира в "незабвенный метельный с о н", когда Даринька насказала обещаний, себя не слыша. Отсюда-то - страстная, напряженная в ней борьба, невиданное Димой сопротивление з е м н о м у, что удивило его дерзость, привыкшую не встречать сопротивления, что раскалило его, очаровало и увлекло и покорило, и - смирило.
Это истолкование Дариньки в "голубых" письмах Вагаева, передававшееся Виктором Алексеевичем неспокойно даже по прошествии многих лет, стало и его собственным. Он говорил о "золотинках" в ее глазах, о "матери Божества", неведомыми для нас путями просыпавшейся из Божественной Кошницы и оставшейся на земле: "Эти золотинки Божества в глаза упали и остались кротость, неизъяснимый свет, очарование, святая ласка, чистота и благость в е ч н о е в ней светилось, от той Кошницы". Он это знал, но не сознавал. Сознал он после.
XXXIII ИСХОД
Виктор Алексеевич - было это в день возвращения его из Петербурга - был удивлен, когда Даринъка подошла к нему, держа обеими руками просвирку, и сказала, как говорит мать ребенку: "Вот съешь просвирку, н у ж н о". Он привык к невинным ее причудам. Поглядел с ласковой усмешкой, и его поразило что-то болезненное, жалеющее в ее глазах. "Если тебе приятно но почему это н у ж н о?" Она сказала уверенно: "Так велел батюшка Варнава, ты г о л о д н ы й". - "В таком случае насытимся". Он взял просвирку и, проглядывая письма, начал охотно есть. "Ты не перекрестился", - сказала она грустно. "А это непременно надо? буду знать". "Мы скоро уезжаем?" - спросила она, о чем-то думая. "Куда? разве мы собирались куда-нибудь уехать?.." - спросил рассеянно Виктор Алексеевич. "О н сказал: П о е д е т е к у д а - заезжайте, посмотрю на вас-значит, мы должны куда-то ехать". Он посмотрел и увидел "что-то проникновенное" в грустных глазах ее. "Д о л ж н ы?.." - "Ты говорил, что у тебя вышла неприятность з н а ч и т, мы уедем".
От этого разговора у Виктора Алексеевича осталось смутное чувство "предопределенности", хотя ни в какую предопределенность он не верил. Он попытался отмахнуться и подумал, что Даринька говорит это потому, что они не раз говорили о поездке за границу, когда будет получено наследство. Но тут же почувствовал, что Даринька говорит не о загранице, а о чем-то связанном с жизнью, прочном. И, поддаваясь "голоску из сердца", подумал вдруг: "А не уехать ли совсем?" И тут же отмахнулся.
Но Даринька слушала с в о й голос.
Как начинают вить гнезда птицы, когда приходит пора, она начала прибираться между делом: разбиралась в комодах и сундуках, откладывала, что надо отдать бедным, пожертвовав в комитет помощи славянам, "забрать с собой". Застав ее как-то над сундуками, он пошутил: "Ты вся пропиталась табаком и камфарой, какая-то сундучная страсть у тебя открылась!.." Она сказала: "Надо привести в порядок мало ли что случится". "Ты вроде тараканов, - усмехнулся он. - Говорят, перед пожаром они начинают суетиться и ползут из дому". Она сказала: "Это правда и матушка Агния говорила, что перед большим пожаром в Страстном все тараканы поползли из келий и хлебной, и тараканам д а е т с я знать". Он засмеялся и назвал ее милым таракашкой.