Страница 34 из 40
Фамилии мастера Виктор Алексеевич не помнил, но у Хлебниковых сказали, что это, по-видимому, Франц-Иоганн Борелиус, известный ювелир и гравер, - делал по их заказу ценный ларец для митрополита, но давно не работает на них; о смерти его не слыхали, не уехал ли из Москвы. Посоветовали справиться в Зарядье, когда-то там проживал. Виктор Алексеевич поехал в этот кипучий центр. Ввязалось в мысли, что у Борелиуса может найти достойное Дариньки, чистейшее. Вмешалось и другое: разыщет ювелира, найдет подходящее - "будет хорошо". Что "хорошо" - не стал раздумывать.
Он исходил Зарядье - про ювелира никто не знал. Спросил наудачу в открытое окошко старичка, клеившего "елочный товар", - хлопушки, коробочки - и тот, что-то припомнив, присоветовал толкнуться к Егорычу, в Мытном проулке, "масленицы" на всю Москву изготовляет. Какие "масленицы"? Горки такие, веселые, в елках-розанах, на большом прянике, в торговых банях на сборку ставят, на чай гости на масленой банщикам опускают в дырки, - один мастер на всю Москву. Слыхал от Егорыча старичок, - какой-то золотарик-немец захаживал к нему, сказки друг дружке сказывали.
Егорыча в Мытном знали. Нашел его Виктор Алексеевич на чердаке, в ворохе ярких бумажных розанов и золотой бумаги: готовил "масленицы". И тут вспомнил, как радовался, бывало, в детстве, на такой "садик", с деревцами из курчавых бумажек, с раскрашенными зверушками из теста на палочках, с ледяными горками из цветных картонок, с нитями золоченой канители сверху, и все это волшебное- на большом круглом прянике, медовом. Тут же заказал несколько самых парадных "маслениц" для Уютова, порадуется Даринька. Заплатил вперед. Обрадованный Егорыч стал пояснять:
- Масленица показует подход весны. Солнышко уж поигрывает канителька-то у меня золотая. Солнышко, значит ишь, как подрагивает-то - играет!.. А вот, видите, зверушки вылезают из лесу-то значит, всяко живое ещество проявлется напоказ. И горки у меня катальные. А пряник, стало быть, блин, самая масленица. А розаны - для красы-радости, цветастые какие!..
Было любопытно слушать. Но вот, золотарик-немец не Франц-Иоганн Борелиус? Егорыч того ювелира знал. Звать его, это точно, Франц Иваныч, человек мудрый и ученый, нелюдим только, кого хорошо не знает давно что-то не захаживал, а то вроде как бы друзья с ним были, очень все понимает, и "масленицы" глядеть любил, всегда раньше покуповал, для радости только вот слух был, обокрали его, все его камушки унесли. А жил у Николы-Мокрого.
- У Николы Мокрого?.. - переспросил Виктор Алексеевич, вспомнив, - тот, пачпортист, поминал Николу-Мокрого!..
- Совсем неподалеку Николы-Мокрого церковь, невысокенькая Да он будто уж о т р е ш и л с я.
- Что это - "отрешился"? работу бросил?..
- О т р е ш и л с я - повторил внятно Егорыч, - значит, - помирать готовится.
- Почему - помирать готовится?.. опасно заболел?..
- Этого я не знаю. Давно, говорю, не бывал а стал в нашу церкву ходить. И чудо у него случилось Все нелюдим был, а теперь и вовсе отчельник. Церковный мне сторож намекнул, а про него, значит, он не знает, проживает где. И сторож наш тоже крепкий, из его слова не вытянешь.
- Что же у него случилось, какое чудо?..
- Угодник-батюшка самый редкостный камушек его от воров прикрыл, не могли увидеть с о б о й прикрыл. С той поры и стал в нашу церкву захаживать. Раз его видал издаля, совсем уж он нелюдим, в себе хоронится. Не стал их беспокоить, а после не видал. Спросите у сторожа, может, чего и скажет да сурьезный, как тоже подойтить.
- Говорите - с о б о й прикрыл?.. - залюбопытствовал Виктор Алексеевич, связывая почему-то это "чудо" с тем, с Даринькой и - еще - с тем "чистейшим", чего искал, не уясняя себе: "Самый редкостный и п р и к ры л!.."
- Рассказывали так, от сторожа слыхали. Бывает это у нас, сколько пропаж находили помолебствуют - ан и нашли!.. Толканитесь
- А за "масленицами" непременно пришлю! - радуясь чему-то, сказал Виктор Алексеевич.
Пошел к Николе-Мокрому, раздумывая: "Зачем теперь мне Борелиус?.. даже вон отрешился самый редкостный и п р и к р ы л!"
Раздумывал - и ч т о-т о его тянуло. Светилось в нем - "не мыслью, а каким-то ощущением" - определял он, рассказывая:
- Ну, вот, будто думаю: и вдруг у него-то и найду?..
XLIV СКРЕЩЕНИЕ ПУТЕЙ
Он нашел церковь Николы-Мокрого, нашел и сторожа, строгого старика. На настойчивость барина, с ясными пуговицами и бляхой на груди, сторож, хоть и неохотно, отозвался: "Франца Иваныч з д е с ь".
- З д е с ь?!.. - почти крикнул Виктор Алексеевич.
- В нижней каморке проживают. Но только они никого не допускают, строгий от них наказ. Приуготовляются на покой, к Николе-на-Угреши.
Виктора Алексеевича толкнуло в грудь: опять Никола!.. Не понял: "Никола на!..
У г р е ш и?.." Спросил: "Куда?.."
- К Николе-на-Угреши!.. - повторил сторож. - Старый монастырь, "Угре-ши". Значит, "угреешь"! От нашего батюшки знаю, и во писании читал, Франца Иваныч знают, не раз бывали, верст отсюда двадцать, к Поклонной горе. Да это всем известно.
Говорил даже с недовольством: чего тут спрашивать?..
Виктор Алексеевич долго настаивал доложить о нем, совал трешник. "Пойми же, голубчик, важное дело у меня к нему, душевное!.. сын, мол, старинного приятеля покойного, по очень важному делу, душевному!.." Сторож подумал, помял бумажку.
- Ох, барин уж и не знаю. Им спокой теперь требуется Ну, возьму уж грех на душу, приму на маслице Угоднику-батюшке - сказал, воздыхая, сторож и положил бумажку под образа, где теплилась лампадка.
Пошел в закутку, гремел будто железной дверью, куда-то вниз. Виктор Алексеевич ждал, "в непостижимом волнении". Смотрел на пунцовую лампадку, на образа, в веночках. Узнал Угодника, в митре, темный, суровый лик. Дня три тому и не думалось об этом "поэте-ювелире", "с пунктиком" и вот как-то скрестилось, никакой логикой не объяснимое: "Голландец, кальвинист, чудак, певец самоцветов - и этот, очевидно, солдат когда-то, лохматобровый, упористый, каменно-верующий самоцветы, воры, Угодник п р и к р ы л и все это как-то с б л и ж е н о, ч е м-т о скреплено!.."
Смотрел на строгий лик, недоумевая
- И, представьте я уже з н а л, что увижу этого "отрешившагося", что он велит допустить к нему, что недаром же все так переплелось, и во всем, он, Никола?!.. - о котором я три дня тому совсем не думал, годы не думал, о нем ничего не знаю Вот тогда, перед этим суровым ликом, много мыслей и ощущений прошло во мне, тревожа, подымая вопросы. Помню, думал: "Вот какое скрещение жизненных п у т е й о чем и не помышлял зачем это мне, в с е э т о?.. почему я хочу добиться?.. ведь я же, логически, должен себе ответить - Вздор, ни для чего, ничего не найду, о н уже отрешился, давно не берет заказов, его давно забыли - а я вот вспомнил, сверхлогикой в е д у с ь?.. Но я же здрав, все в моей жизни светло, со мною Даринька и я, наперекор рассудку, вижу непостижимое скрещение путей жизни и верю, жду!!! Мне так врезались эти слова, что тут же и записал в книжечке: Скрещение путей жизни, - боясь, что могу забыть".
Он слышал где-то в н и з у - "почему внизу?" - глухие голоса. Загремело железо, заслышались тяжелые шаги по камню. Сторож вышел из закутка, явно удивленный: "Франц Иваныч дозволили допустить". Зажег восковую свечку и дал Виктору Алексеевичу, сказав, что надо считать десять ступеней и потянуть за скобу дверь внизу, в подвальчик. Виктор Алексеевич испытал ощущение странное, заманное, как бы во сне, повторяя навязавшееся: "Скрещение путей жизни".
Он спустился по десяти ступеням, светя себе, потянул загромыхавшую железом тяжелую дверь и оказался в сводчатой каменной каморке с крошечным зарешеченным оконцем вровень с двором: лезли лопухи в оконце. На лежанке горела в серебряном свещнике толстая церковная свеча. Высокий, сутулый, худой старик, с белой бородкой клином, "дьячковской", в вытертом кафтане, похожем на подрясник, в скуфейке монастырского служки, встретил приветливым возгласом:
- Да благостен будет ваш приход!
Виктор Алексеевич не нашел слов ответить, лишь поклонился почтительно: никакого голландца, а о т р е ш и в ш и й с я ч е л о в е к. Было такое чувство, будто переступил грань мира сего и слышит невнятный шепот т о г о, за этой гранью.
XLV ЧИСТЕЙШЕЕ
Совсем русский старик-монах!.. Куда девался былой Франц-Иоганн Борелиус, розовощекий, бритый, в длинном сюртуке пастора, в высоких воротничках, замкнутый, как сохранилось в памяти с юных лет?.. "Зачем тревожу его? что могу я найти?.." - подумал смущенный Виктор Алексеевич.
Представился, теряясь в словах. Старик покивал, всматриваясь в него пытливо, спрашивая как будто: "И это б ы л о?!.."