Страница 5 из 40
- Как - где везде!.. - удивленно воскликнул Ютов. - В каждой школе, в любой читальне! Это же из "Записок охотника"!.. "Записки охотника" неужели не читали?!..
Даринька со стыда сгорела, даже проступили слезы, и растерянно глядела на Виктора Алексеевича.
- "Провинциалами"-то оказались мы, - вспоминал он, - даже просто невеждами. Ютов и виду не подал, что уличил в безграмотности. Достал из портмоне ключик на шнурочке и вручил Дариньке: "Все наши книги в вашем распоряжении, там все найдете". Библиотеку Ютовы нам не продали. Эта библиотека, в "гагеновскнх" переплетах, семейные портреты и реликвии были внесены в сохранную расписку и оставлены временно в усадьбе, в большой угловой. Передавая от нее ключ Дариньке, Ютов неожиданно сказал:
- Хорошо, что вы - подчеркнул он, - купили наше Ютово. Оно будет в сохранности.
Говоря, он глядел на Дариньку, и лицо его было почти нежное, с налетом грусти. Виктор Алексеевич подумал: "Почему он так смотрит?" Удивленный таким раскрытием души, он спросил:
- Почему такое доверие? Вы не ошиблись, все будет в сохранности но вы совсем нас не знаете
- Не знаю почему - сказал, вдумываясь, Ютов, - подумалось так Дарья Ивановна радостно приняла все это - он показал на цветник, - а маме было это дорого. Вспомнилось ярко, будто я слышу ее голос, вижу ее лицо
Видно было, как он взволнован: закусил губы и отвернулся. Тут случилось "удивительное": волнение Ютова сообщилось Дариньке.
Неожиданно для Ютова, - он чуть отступил и смотрел тревожно, - она взяла его руку, взглянула в лицо и, взволнованно, побледнев, начала говорить, путаясь в словах:
- Простите, ради Бога я ошиблась шутили вы. Горечь, а я подумала, что грубо показалось. Я знаю, вы хороший, о маме так и чувствую. Как хорошо, что мы родное ваше, Уютово
- Ютово - поправил Ютов.
- Ах, да Ютово?.. а мы - Уютово, так сбылось в нашей жизни - говорила она, стараясь подавить волнение, - я хочу сказать, что вы она прижала свою руку к сердцу, губы ее кривились.
Ютов вглядывался в нее, на лице его был радостный испуг.
- Да. я чувствую теперь чувствую и вот, видит Бог все здесь, дорогое ваше, будет как при вашей маме даю вам слово - она взглянула на Виктора Алексеевича, и он поспешил сказать: "Да, да как ты сказала!" - Вы не покидаете, все с вами будете у себя всегда, пока мы тут
- Я был поражен таким порывом ее - вспоминал Виктор Алексеевич. - Вскоре я понял все. В них обоих таинственным инстинктом приоткрывалась сущность их отношений в будущем. Даринька вскоре узнала все. Ютов не узнал может быть, догадался? Надо сказать, что, продавая усадьбу, Ютовы выговорили на три года жить летом во флигеле, три комнаты. Дариньке я забыл сказать. И вот она почувствовала желанье братьев сразу не порывать с родимым домом и так дополнила. Ютов был удивлен ее порывом, весь осветился. Голос, глаза - все другое. Алеша не проронил ни слова, сидел на перилах балкончика, смотрел на Дариньку. Не смотрел - вбирал. В его взоре сиял восторг. Это был взгляд одухотворенного художника, - он это проявил после, в своих картинах "русских духовных недр", - взгляд мастера, лелеющий неуловимый образ, вдруг давшийся.
- Вот какая вы - тихо сказал Ютов, - благодарю вас - И поклонился. - Вы почувствовали было тяжело эти дни, последние. А теперь легко. Будто никакой перемены не случилось, а продолжается - и мягко улыбнулся.
- Соловьи!.. - тихо сказала Даринька, - так близко!..
- Что тут в мае!.. - ответил Ютов. - Теперь последние, уже неполные коленца. Видите, озерко, на островке, карликовая ива мама называла ее "грустная малютка". Всегда там, в незабудках, у них гнездо. Привыкли, не боятся. И по жасмину, и по Зуше, в черемухах
Пели соловьи, последние. Один в жасмине под балконом, другой - к реке. Один послушает, ответит. Чередовались. Вправо, за усадьбой, где село, сторож отбивал часы, как в сковородку: девять десять.
- Де-сять!.. - спохватился Ютов, - вам еще разобраться, а я мешаю. Завтра рано, с пятичасным, в Орле еще подсядут. И уезжать не хочется
В большой столовой засветили лампу. В большие окна глядела ночь, пахло жасмином, крепким духом разогретых за день елок. В селе играли на гармони, пели. За рекой костры горели.
Кто-то приготовил им постели в приятных спальнях. Дариньке выбрал голубую, в птичках, с окном в цветник. Виктору Алексеевичу - в лиловом кабинете, в елки. Так и оставили, пришлось по сердцу.
К окну тянуло. Даринька подняла штору. Розоватый месяц на ущербе выглядывал из-за кустов: "Ну, как на новоселье?.." Соловьи чередовались. Пахло резедой, петуньями. Этот запах напоминал цветы Страстного. Даринька глядела в небо. Замирало сердце, от полноты. Она опустилась на колени в огромном, до полу, окне, будто под светлым небом
Долго не могла заснуть: лежала, обняв подушку. Сковородка пробила - раз, Молилась в дреме, в пенье соловьев. "А завтра ско-лько!.."
О первой ночи в Уютове Дарья Ивановна писала:
"Тогда впервые сердцем познала я дарованное Господом счастье жить. В ту ночь, смотря на небо, я чувствовала близость Бога, до радостного замиранья сердца. Был Он в звездах, в легком дуновенье, в благоухании от цветника. Слышала Его в пенье соловьев, чувствовала несказанным счастьем, что буду вечно, ибо сотворена по Его Воле, Его Словам. Видела искру в своем сердце, нельзя сего постигнуть. Эта искра стала во мне как свет. С того часу каждый день жизни стал познаванием Его через красоту Творения. Чем измерю безмерную Милость - жить? как выскажу? есть ли слова такие?.. в псалмах?.. В ту ночь вспомнилась мне любимая матушкина молитовка, любимый и мною ирмос:
Услышах, Господи, смотрения Твоего таинство, разумех дела Твоя, и прославих Твое Божество".
V БЛАГОСЛОВЕННОЕ УТРО
Утро первого пробуждения а Уютове Дарья Ивановна называла благословенным, утром жизни. В то памятное утро она познала "духовную жажду жизни".
Даринька проснулась с солнцем. Пел соловей. Она слушала и не сознавала - да где она?.. И вдруг озарило радостно: "В Уютове, у себя скорей в церковь!" С вечера было в мыслях, что надо пойти к обедне, начать новую жизнь молитвой. Когда нежилась в постели, чувствуя, как легко, покойно и какое счастье, что они в тихом Уютове, на всю жизнь, - услыхала вчерашнюю сковородку, отбившую шесть раз.
В тот день была ранняя обедня, в семь, и ей хотелось прийти пораньше, чтобы не обратить внимания. Перед обедней надо было повидать батюшку, попросить, чтобы отслужил молебен Крестителю, и нельзя ли в воскресенье поднять в Уютово иконы по случаю новоселья.
Босая, подбежала она к окну, вздернула сырую от росы штору, и ее ослепило блеском росы и солнца, затопило жемчужно-розовым, хлынувшим на нее, благоуханьем воздуха, ласковым теплом утра. Жмурясь, стояла она в окне, дышала светом, слыша его касанье, чувствовала, что он живой. "Твой, Господи, свет творение Твое!.." - вспоминалось молитвенно, из псалма: "Слава Тебе, показавшему нам свет". Она помолилась на небо, в великое Лоно Господа. Будто в чудесном сновиденье было все это, - ненастоящее: самоцветными коврами расстилались пышные цветники, сиявшие необычным светом, живым, жемчужным, - такого не бывает. И знала, что это роса и солнце, что это здесь, в тихом Уютове.
До церкви было близко, малинником, по тропке в горку, - "Овсы увидите, нашими овсами тут и церковь увидите" - показала Матвеевна, подивившись, какая барыня богомольная.
Когда Даринька шла в росистых овсах по тропке, благовестили к обедне. В сиянье неба звенели жаворонки, в овсах потрескивал коростель. Овсы уже выбросили сережки, были жемчужно-седые от росы. Вспомнилось, как ранним утром на богомолье умывалась росой с травки, и ей захотелось той, детской радости. Она умылась росой с овсов, захватывая пригоршнями с сережек, вдыхая свежесть, окуная лицо в сверканье. "Наши овсы" - шептала она овсам, и это новое еще слово "наши" показалось ей ласковым. Она не сознавала, что эти овсы - ее овсяное поле: эти овсы в пошумливавших сережках, сыпавших бриллиантами, были в ее глазах живые, Божьи, как и она. Она присела, притянула к себе и целовала, шепча: "Милые, чистые овески" - надумывая слова, как дети. Не было никого, не стыдно, - она, да овсы, да благовест И надо всем Господь.