Страница 6 из 7
– Прапрадядюшка, как мне жалко тебя! Как мне грустно, сын мой! Господь сказал мне, что ты получил по заслугам, а я чтобы не лез не в свое дело. Но… ты все еще в хвосте очереди?! Ну же, сыночек мои! Вооружись мужеством и не уступай впредь своего места.
– Ах, если бы я это умел! – воскликнул Хуан Мансо, и слезы, как горошины, покатились из его глаз.
Но было уже поздно: роковая слава о его смирении тяготела над ним, и у него уже не просили, а отбивали место.
Уныло покинул очередь Хуан Мансо и пошел бродить по пустынным и безлюдным землям загробного мира. Наконец он набрел на дорогу, где было много людей, и все они, как один, шли с опущенными головами. Он последовал 8а ними и очутился перед вратами чистилища.
«Сюда, наверное, легче войти, – подумал он, – и уж коль скоро я попаду туда и очищусь, меня отправят прямо на небо».
– Эй, дружище, куда идешь?
Повернулся Хуан Мансо и столкнулся лицом к лицу с ангелом, голову которого покрывала шапочка с кистью, а за ухом было перо.
Ангел смотрел на Хуана Мансо поверх очков. Оглядев его внимательно с головы до ног, ангел заставил Хуана повернуться, нахмурил брови и сказал:
– Гм, maleorum causa! [2] Ты сер до мозга костей… Если тебя сунуть к нам в котлы со щелоком, боюсь, как бы ты там совсем не растворился. Отправляйся-ка лучше в преддверие рая.
«В преддверие рая!»
Услышав это, впервые в жизни вознегодовал Хуан Мансо. Самый смиренный и терпеливый муж не стерпел бы подобного: ангел обращается с ним как с дураком!
В отчаянии отправился Хуан Мансо по дороге в ад «Здесь никаких очередей и в помине не было. Из широкого большого портала вырывались клубы густого черного дыма и слышался адский грохот. На пороге сидел бедняга дьявол, играл на органчике и кричал до хрипоты в голосе:
– Заходите, сеньоры, заходите… Здесь вы увидите человеческую комедию… Вход для всех свободный…
Хуан Мансо закрыл глаза.
– Эй, парнишка, стой! – крикнул ему бедняга дьявол.
– Но ведь ты говоришь, что вход свободный…
– Да, но видишь ли, – сказал дьявол, становясь серьезным и поглаживая себе хвост, – в нас еще теплится искорка совести… А по правде сказать… ты…
– Ладно, – ладно, – ответил Хуан Мансо, отворачиваясь: он не мог выносить дыма.
И услышал, что дьявол сказал себе в усы: «Бедняжка!»
«Бедняжка! Даже дьявол сочувствует мне».
И с тех пор, бесприютный, отчаявшийся, без всякой цели и смысла, скитался он по обширным заброшенным пространствам загробного мира, словно щепка, которую носит по волнам океана.
Однажды, влекомый аппетитным запахом, доносившимся со стороны рая, он приблизился к стенам его и принюхался, пытаясь определить, что там готовят внутри. Было это на склоне дня. И Хуан Мансо увидел господа, вышедшего прогуляться средь райских кущ. Хуан Мансо подождал у стены и, когда над нею показалась августейшая голова всевышнего, сложил молитвенно руки и тоном, полным отчаяния, сказал:
– Господи, господи! Разве не кротким обещал ты царствие свое?
– Да, но тем, кто при случае и боднет, а не тем, кто прячет свои рога.
Сказал господь и повернулся спиной к Хуану Мансо.
Старинное предание рассказывает, что господь, посочувствовав Хуану Мансо, позволил ему вернуться па грешную землю. Там уже Хуан Мансо стал вести себя иначе: он нападал на всех без разбору, ожесточенно, как человек, которому не повезло в жизни. Когда он умер во второй раз, он растолкал знаменитую очередь и неожиданно для всех проскользнул в рай. Там он непрерывно повторял одно и то же:
– Жизнь человека на земле потруднее всякого военного искусства!
Сатисфакция
– Настоящий кабальеро не должен, не может снести такое оскорбление!
Услышав, что речь идет о настоящем кабальеро, Анастасио наклонил голову, понюхал розу у себя в петлице и сказал с улыбкой:
– Я раздавлю эту гадину… Эй, мальчик!
Он вынул из кармана дуро, чтобы заплатить слуге, потом еще две золотых монеты – постоянный и неприкосновенный капитал, который он всегда косил с собою; он отдал дуро слуге и, не дожидаясь сдачи – в данном случае, по его мнению, следовало быть рассеянным – вышел из «Ковчега».
«Ковчег» – было название причудливое и бессмысленное, название-абракадабра, как выразился один из завсегдатаев этого казино. Здесь собиралось все самое аристократическое и элегантное, что только было в Сидерии весь цвет ее высшего общества и те, кого хроникер «Сидерианского курьера» в своих статейках, написанных в стиле модерн и отдававших бульварным душком, именовал gentlemen, sportsmen, clubmen, bonvivants, blasés, comme il faut[1] и т. д. в том же духе, словом – самые почтенные кабальеро герцогского города.
Один из них вывез из Германии, где он прожил полтора года, слово «филистер». С тех пор завсегдатаи казино стали награждать этим прозвищем всех неотесанных буржуа.
Завистники, педанты и глупцы утверждали, что в «Ковчеге» собираются самые ограниченные умы города и что выбраться им из бездны пошлости так же трудно, как было трудно барону Мюнхгаузену вытащить себя за уши из болота, в которое он свалился.
Злые языки – а их было более чем достаточно! – выделяли в теплой компании завсегдатаев «Ковчега» группу непритворных кретинов и бандитов, группу бандитов, притворявшихся кретинами, и, наконец, группу кретинов, притворявшихся бандитами.
Не станем, однако, обращать внимание на эту болтовню: собака лает – ветер носит; вернемся лучше к Анастасио. Выйдя на улицу, наш герой остановился на мгновение перед наемным экипажем и сделал вид, будто раздумывает: надо или не надо брать коляску. В конце концов он сказал себе: «Нет, в этом случае не пристало ехать в экипаже. Пешком! Только пешком!»
Повозка, проезжавшая мимо, забрызгала грязью его панталоны. Первым ощущением Анастасио, вызванным этой катастрофой, была безутешная скорбь, та самая, какую, должно быть, испытывает горностай, запятнав беспорочную белизну своего меха. Однако Анастасио вовремя вспомнил об обиде, пожиравшей его сердце, и решил оставить без внимания фатальный комок грязи.
Если бы Анастасио был хоть в какой-то степе ни философом, если бы ему была свойственна эта слабость, недостойная истинного кабальеро, – о! он пустился бы тогда в глупые размышления относительно символики Природы. Но вся его философия сводилась к одному строго практическому тезису, гласившему, что мир создан богом для человека, а человек создан для чести и что вся вселенная представляет собой огромный «Ковчег».
Дойдя до здания, где помещалась редакция «Шмеля», он остановился, постоял перед дверью, на которой был нарисован огромный шмель, затем вынул свой надушенный платок (он постоянно душил платки, несмотря па колкости многих завсегдатаев казино, считавших, что носовые платки должны служить скорее практическим целям) и поднес его к носу.
Из редакции доносились голоса спорщиков. Среди них особенно выделялся один;
– А я еще раз повторяю – из всех глупостей, которые выдумали бездельники, чтобы как-то убить время и придать себе весу, самой бессмысленной является понятие чести. Люди почему-то говорят о благородстве льва, этой вреднейшей из тварей, а я считаю, что осел гораздо благороднее. Скорее всего именно кровожадный хищник лев выдумал понятие чести, а вот понятие долга выдумал бедный осел, вьючное животное. И, кроме того, сеньоры, откуда вы взяли, что защищаться когтями и зубами, как это делает лев, благородно, а защищаться силой и быстротой своих ног, как это делает заяц, или хитростью, как лиса, или малым размером, как мошка, или окраской, как хамелеон, не благородно? Ведь тот же бог, который дал когти и клюв орлу, дал ничтожно малые размеры мошке и способность менять окраску хамелеону. Все глупцы…
Слушая эти речи, Анастасио то сжимал, то разжимал кулаки, покручивал усы и наконец, вознегодовав на всю эту ученую галиматью, поднял трость, как поднимают свечу во время религиозной процессии, открыл дверь и вошел в редакцию.
Переступив порог, он выставил вперед ногу, чтобы каждый мог видеть и оценить символический комок грязи на его брюках, и сказал:
– Кто здесь рисует карикатуры, в этой вашей… газете?
– Добрый вечер.
Добрый вечер. Кто здесь карикатурист, я спрашиваю?
– Я! – откликнулся молодой человек, занятый изготовлением бумажных птичек.
– Так это вы рисуете такие пакости в вашей… газетенке? – снова спросил Анастасио.