Страница 139 из 205
Купеческая комиссия разбила города с уездами на 10 разрядов. Москва, Великий Новгород и подобные хозяйственные центры платили по высшей ставке. Жители еще 43 городов — от 2 руб. до 1 руб. 10 коп. с двора; дворы 78 беднейших районов облагались от рубля до 80 коп. Эта раскладка оказалась столь удачной, что продержалась до I четверти XVIII в., когда стремление грабить, а не развивать вновь возобладало в умах государственных мужей.
Оставалось столь же справедливо распределить казенные повинности, для чего 11 декабря велено было призвать в Москву по два представителя от городов, дворцовых сел и волостей, «знающих такому делу», с росписью местных тягл и служб. Собор «двойников» призван был так обустроить Россию, «чтоб всем… служить и всякие подати платить в равенстве и не в тягость». Наступлению райской жизни помешала смерть Федора> Алексеевича; «двойники» были без дела распущены по домам [370].
Более преуспели две комиссии земских представителей (в работе которых, возможно, участвовали «двойники»), утвержданные одновременно с Палатой родословных дел 9 февраля 1682 г. для разработки «великих ратных и земских дел», в частности Уложения о генеральном межевании, по поводу которого в Москве уже много лет шли жаркие споры, а на полях — «ссоры, бой, грабеж и убийства». Тут бы, казалось, и следовало принять деятельное участие миролюбивому патриарху. Но на заседания Думы, обсудившие и утвердившие 7 и 15 марта пакет законов о межевании, Иоакима и освященный собор даже не пригласили.
Дружба дружбой, а землица была дворянству дороже благословения патриарха. В первоначальном проекте относительно вотчин, поступивших в монастырское владение после Уложения 1649 г., был достигнут компромисс: эти земли описывать «особой статьей». Обе комиссии потребовали, чтобы такие вотчины, не укрепленные именным царским указом, автоматически «отписывать на государя (то есть конфисковывать. — А. Б.), для того, что по Уложению в монастыри вотчин давать и продавать не велено». Государь и бояре единодушно согласились с этой частичной секуляризацией [371].
Решение стало итогом длительной борьбы внутри сословий землевладельцев. В ней царь Федор Алексеевич, несмотря на неудовольствие патриарха, решительно стоял на стороне закона, который, в свою очередь, диктовали бояре. В 1679 г. они вместе с государем подтвердили указ прошлого царствования об отмене тарханных грамот — и собственным приговором продлили запрет монастырям приобретать земли в Диком поле, несмотря на нужду в его освоении и массовые раздачи тамошних плодородных земель дворянству. В свою очередь, Федор Алексеевич дважды запрещал сибирским архиереям и монастырям покупать, брать в оброк, принимать по вкладам или в залог деревни, земли и угодья. Осердившись на неисполнение этих запретов, государь даже повелел не давать духовным лицам ямских подвод по Сибирской дороге! [372]
Об умонастроении благочестивого государя свидетельствовало и то, что при экстренных денежных сборах и повинностях церковные имущества неизменно облагались без изъятия и в большем размере, чем государственные, дворцовые и частновладельческие, а в результате Всероссийской переписи 1677—1679 гг. и введения подворного обложения огромное количество числившихся за монастырями и епархиями «белых», не подлежавших ранее обложению дворов, было записано в тягло, облегчив тем самым общее налоговое бремя населения.
Сила и слава государства, считал просвещенный самодержец, зиждутся на богатстве, защищенности и просвещенности каждого подданного. Патриарх соглашался с этим до тех пор, пока богатство не изымалось у духовенства, защищенность не подразумевала ущемления административных и судебных прав Русской православной церкви и тем паче — Боже упаси! — расширения свободы вероисповедания, а просвещение ограничивалось азбукой и законом божиим на церковно–славянском, в крайнем случае — греческом языке.
Постепенно накапливавшиеся расхождения Иоакима с царем к весне 1682 г. привели к разрыву по всем пунктам. Упорство, с которым умирающий царь продолжал, преодолевая крепнущее сопротивление, продвигать реформы, вызывало уже не просто опасения, а страх за будущее «истинно благочестивого государства». Когда 27 апреля в Кремле произошел дворцовый переворот, народ был уверен, что доброго царя Федора отравили «бояре, желая завладеть всем государством, и людьми мять, и обидеть бедных, и продавать». Главой переворота современники называли патриарха.
Московское восстание. Трапеза у патриарха
23 апреля 1682 г. в Крестовой палате пировали. Неподалеку, в Теремном дворце, тихо умирал от цинги царь Федор Алексеевич. За столом, не забивая себе голову призором над ближними и дальними епархиями великого Российского государства, были все до единого старые и новопоставленные митрополиты, архиепископы и епископы. Умеренно богатые — поелику Иоаким не терпел в подчиненных роскоши — мантии архиереев служили хорошим фоном для золотых, серебряных и цветных усыпанных драгоценностями кафтанов избранных государственных деятелей.
Влиятельнейший политический советник государя, мастер международной интриги князь Василий Васильевич Голицын [373], памятуя о нелюбви патриарха к своим коротко стриженным волосам и бороде, держался скромно и тихо беседовал с владыками на чистом русском наречии, старательно избегая модных латинских, немецких и французских выражений. Не считая того, что на украшавшие князя драгоценные камни можно было купить кавалерийский полк, старания опытного дипломата выглядеть заурядным боярином были почти успешны; одно выдавало его с головой — князь не пил водки!
Такое «предосудительное» поведение коллеги по Думе не слишком огорчало добродушного князя Владимира Дмитриевича Долгорукова. Он понимал опасность распространения столь «тлетворного» обычая, поелику возглавлял в свое время Кабацкий приказ — золотое дно государевой казны. Причуда Голицына даже забавляла князя, как и склонность того блистать богатством напоказ. Сам Долгоруков держал состояние в конных заводах — и эта страсть к лошадям делала его лучшим другом царя Федора Алексеевича. Единомышленники уже добились многого: породистые кони не только разводились по всей стране — они вошли в моду, стали при дворе едва ли не главным предметом праздных разговоров, заносчивой гордости и скрытой зависти.
Третий приглашенный патриархом царедворец, окольничий Петр Тимофеевич Кондырев, получил свой чин и весьма почетную должность судьи Царицыной мастерской палаты во многом за счет брата Ивана, величайшего специалиста по коневодству и выездке, которого взыскательный государь недаром сделал ясельничим — главою Конюшенного приказа. Пользуясь симпатией царя Федора, Петр Тимофеевич на пиру выглядел скорее как сопровождающий Долгорукова. Четвертый гость, думный дьяк Посольского приказа Емельян Игнатьевич Украинцев, как бы для равновесия держался ближе к Голицыну, который и без определенной должности был душою наиболее тайных дипломатических планов царствования.
С молитвой гости благочестиво выпивали и закусывали, наслаждаясь свежим весенним воздухом из раскрытых окон. Тем временем на окраинах Москвы, в опоясывавших столицу стрелецких слободах и чуть более дальних солдатских казармах на Бутырках, служилые по зову сполошных колоколов собирались «в круги» по казачьему обычаю. Лучшие полки русской регулярной армии в один голос кричали о невозможности далее терпеть «тяжелоносия» от своих полковников.
Вся их надежда была на государя. Недавно служилые одного полка уже пытались добиться правды — подали во дворец челобитную с описанием явных и крайних вин своего командира: даже из государева жалованья стрельцам тот присваивал больше половины! Но придворные, стакнувшись с полковниками, велели схватить челобитчиков и учинить им жестокое наказание. Лучших людей полка как государственных преступников нещадно били кнутом и отправили в ссылку.
Правители хотели устрашить служилых, чтобы те всегда беспрекословно повиновались полковникам. Пользуясь болезнью царя, его приближенные быстро забыли политику Федора Алексеевича, стараясь удержать народ в повиновении более страхом, нежели праведной любовью. Во дворце и всем государстве без постоянного присмотра государя действительно многое пошло наперекосяк. Даже войска, посланные отучить китайцев соваться к нашим рубежам, топтались на месте. А долго сдерживаемое воровство и мздоимство, ныне махрово процветая, едва не всю Россию лишило правосудия!
Князь Голицын, поднимая за здоровье патриарха Иоакима кубок мозельского, размышлял о том, что реформы великого государя зашли слишком далеко и будут, несомненно, остановлены. Лучшая часть знати явно готова выступить за младшего царевича Петра и, посадив на трон мальчонку, устроить большой дележ власти. Умного и когда надо решительного царя Федора было жаль. В каком–то смысле это был идеальный монарх, философ на троне. Но эта страница почти закрыта. Готовясь броситься в новое море интриг, в котором гостеприимный хозяин–патриарх станет важным ориентиром, князь находился в приподнятом настроении.