Страница 6 из 54
истощать таким трудом тело свое, а душу оставлять без плода, несмотря на такое произвольное утомление."— Потом позвал он того брата, и сделав ему строгое внушение, велел, чтоб, когда вся братия соберется на молитву, пришел и он, неся свои две рогожи, и обратился бы к братиям с смиренным прошением: „умоляю вас, братия мои, помолитесь Господу о душе моей, да явит Он к ней милость Свою и простит ей грех, что она более занята была этими рогожами, нежели угождением Ему и царством небесным."—Сверх того, он положил ему, во время обеда, стоять посреди столовой с этими рогожами, пока кончится стол, и наконец, запер его в своей келии на пять месяцев, запретив ему говорить с кем либо из братий и заповедав непременно каждый день готовить по две рогожи, питаться же только хлебом и водою.
Шел однажды пр. Пахомий посетить один из своих монастырей и приближаясь к нему заметил, что иноки провожали па кладбище одного умершего брата, с обычными, по уставу церкви, песнопениями. Увидев подходящего старца, брата остановилась, поджидая, чтоб он пришел и сотворил молитву но усопшем. Старец помолился; и кончив молитву, велел прекратить пение, сжечь пред всеми одежды умершего и снесть его без всякой церемонии на гору и там зарыть в землю; сверх того и жертвы не велел о нем приносить,—Усопший брат был из числа нерадивых, которого часто убеждал пр. Пахомий исправиться, но без успеха. Верно во время молитвы, или и прежде, Бог открыл ему об отвержении и осуждении сего несчастного и это было причиною, почему так с ним поступлено. Строгость такая для умершего уже была бесполезна, но она не могла не быть сильно вразумительною для оставшихся живых,—возбуждая их ревность, прогоняя разленение и послабления, и располагая внимать исправительным внушениям старца и скорее исправиться по его указанию».
Иным образом, но все в том же духе поступил он с другим» братом, впадшим в духовную гордость. В этих обстоятельствах видно, сколько то, что дух прелести может прокрасться в душу при самых хороших деяниях, когда они предпринимаются по своему смышлению, а не по закону послушания, столько и то, что пр. Пахомий в управлении душами руководим был мудростью — вышечеловеческою. Вот что было!
Один брат, крайне строгой жизни болел гордостью и крайним доверием к своему смышлению. Пр. Пахомий, заметив это, позвал его особо, и наедине сказал ему с любовью: „брат мой! Господь наш сказал: снидох с небесе не да творю волю мою, но волю Пославшаго мя. Вникни в это слово и воспользуйся им, в свое назидание. Ибо я вижу, что враг усиленно хлопочет около тебя, в намерении сгубить весь плод трудов твоих тем, что ты слишком много доверяешь своему разуму. Советую тебе, ходи за трапезу вместе с другими, когда дадут знак к столу. И за столом не отвергай, что предложено будет вареного, и хлеб вкуси четыре или пять раз, чтобы избежать тщеславия. Я не хочу, чтобы ты кушал много, опасаясь раздражить твою чувственность, ибо ты довольно мощен телом. Сверх того даю тебе заповедь: не совершать наедине долгих молитв; доволен будь тою молитвою, какую совершаешь вместе с другими, в общем собрании, до тех пор, пока победишь духа тщеславия, который опутывает тебя сетями своими во всем, что ты ни делаешь."
Брат сначала послушал этого внушения, но потом, увлекаемый самомнением, возвратился на прежнее, с ропотом на распоряженье пр. Аввы, говоря: „где это написано, не поститься и не молиться?" Пр. Пахомий, тщательно за ним наблюдавший, тотчас заметил, что он не исполняет его распоряжений, и увидел с горестью, что он не далек уже от того, чтоб совсем пасть в руки демона упорства и гордой непокорности. Почему в один день, позвав к себе Феодора, своего любимого ученика, давно уже помогавшего ему в управлении, сказал ему: ты знаешь, сколько скорблю я, что этот брат не пользуется нисколько моими советами. Поди посмотри, что он теперь делает и скажи мне.
Тот сходил, и возвратившись сказал: стоит на молитве. Иди опять к нему, сказал старец ,и отведи его от молитвы, увидишь тотчас, что демон уже совсем овладел им. В самом деле, когда Феодор, возвратись к брату тому, хотел отвести его от молитвы, тот, разжигаемый духом гордыни, принял его с бранью, но видя, что Феодор продолжает мешать ему молиться, пришел в азарт, и схватил палку, чтобы прибить мешавшего его святому делу.—Тогда демон совсем овладел им; и этот несчастный, в исступлении, начал говорить, не зная что.—Это дало очень вразумительный урок братиям, как должно убегать от духа тщеславия, и никогда не следовать своей воле и своему смышлению. Но пр. Пахомий, тронутый жалким состоянием брата, возслал к Богу усердные о нем молитвы и Бог избавил его от беснования. За то исцеленный уже не возвращался к прежнему греху и никогда не выходил из пределов смиренного послушания.
Как послушание есть самая крепкая основа монастырских порядков и даже самого спасения душ в иночестве, то пр. Пахомий ничего так строго не требовал от своих учеников, как сей добродетели, и не пропускал ни одного случая без наказания, когда кто либо оказывался нарушителем ее. — Однажды, возвращаясь в свой монастырь, но обозрении других, встречен он был братиями за воротами монастыря, во свидетельство своего к нему почтения и любви.
Между ними протерся один из детей, воспитывавшихся в монастыре, и сказав в свою очередь слово привета старцу, прибавил: „истинно говорю тебе, отец мой, что с тех пор, как ты ушел, нам нисколько не готовили ни зелени, ни варева." Авва отвечал ему с ласкою: „Хорошо, хорошо! вот я распоряжусь, что впредь всегда уже будут для вас готовить то и другое."—И с этим словом вошел в монастырь.
Обошедши все места, чтобы видеть все ли везде в порядке, он зашел, наконец, и в кухню, и застал брата, которому поручено было кухонное дело, за работаньем рогож. Сколько времени, спросил он, как не подается зелень к столу? Брат отвечал: „месяца два будет," извиняясь в отступлении от правил тем, что большая часть братии, по воздержанию своему, ничего не ела, и все приготовляемое таким образом пропадало даром; — „но, говорит, чтобы не быть праздным, я работал, в замен того труда, рогожи, потому что для приготовления всего к столу достаточно было и одного брата, помощника моего."
Выслушав его со вниманием, пр. Пахомий спросил: „Сколько ты наделал рогож?"—Пятьсот, отвечал тот. „Неси их сюда," сказал старец, но когда они были принесены, он велел запалить их и они все до одной сгорели дотла. Тогда сказал кухоннику в присутствии других, на которых лежало тоже послушание: „Как ты ни во что вменил правила, определяющие твое послушание, так я ни во что ставлю твою работу. Я осудил ее на сожженье, чтобы вразумить тебя, как не хорошо нарушить правила, данные на спасение душ. Скольких венцев лишил ты братию? Не знаешь разве, что когда, имея возможность удовлетворить нашему желанию, мы отказываем однакож себе в этом по любви к Богу, то за это ожидает нас большая награда; между тем как мы не можем иметь такого упования, когда воздерживаемся от чего по неволе, потому что нет средств удовлетворить нашему желанию?
„Не видишь ли, что если б ты поставлял братьям пищу, как повелевает правило, то они совершали бы дело, Богу приятное, когда бы имея перед глазами пищу, не касались ее по воздержанию? А теперь, как ты не ставил ее, то лишение их вынужденно и воздержание бесплодно. Стоило ли сберегать несколько фунтов масла, чтобы лишить братью стольких случаев получить награду: пусть пропадет все, что имеем мы в мире сем, лишь бы не лишить братью средства показать на деле хоть одно такое действие добродетели. Вот почему я всегда был той мысли, что братиям всякий день должно поставлять на трапезу все, что положено правилом, чтоб те, которые хотят лишить себя чего либо, смотря потому как располагает их ревность о самоумерщвлении, делали то произвольно, и через то действительно преуспевали в подвижничестве.
„С другой стороны, если какому либо брату понездоровится, не столько однакож, чтоб ему следовало уже непременно переходить на трапезу больных,—и он, пришедши за общую трапезу, не найдет здесь, ни зелени, ни варева, кои обычно ожидаются, то не будет ли это для него искушением, и не подашь ли ты ему повод роптать, усугубляя телесную болезнь этого болезнью душевною?—Еще—не знаешь разве, что более юные братья легко расстраиваются в практике иноческих добродетелей, когда видят, что никакого не делается любовного снисхожденья к их возрасту? " —
Этот пример дает нам повод говорить о бескорыстии пр. Пахомия, которое было в нем не малою и не последнею чертою его достохвального характера. Во время голода, когда трудно было доставить пшеницу в Египет, пр. Пахомий дал своему эконому сто златиц и послал его купить ее, где только удастся ему найти ее. Бесполезно перебывавши в разных местах, эконом достиг наконец города Гермута, где встретил чиновника, наблюдавшего за общественным продовольствием, который по слухам глубоко уважал пр. Пахомия и заведенные им обители и который вследствие того отпустил эконому пшеницы не только по гораздо уменьшенной цене, но еще в два раза больше, нежели на сколько хватало денег, т. е. не на сто златиц, а на двести, говоря, что на следующий год уплатите.