Страница 21 из 52
8. Так прожившему Герасиму, сделавшемуся для подначальных ему образцом добродетели и [137] основанием спасения и явившемуся гражданином и градовладетелем пустыни Иорданской, наступает общий конец в 24–й день Марта месяца, во второе консульство Зинона Августа. Но нам уже пора напомнить и о чуде его со львом, и при жизни великого отца дивно послужившим ему, и по преставлении отсюда необычайно умершим на его могиле. Ибо это чудо присоединено последним к сказанию именно потому, что за концом жизни отца следует и конец предмета изложения. Дело было так.
9. Один лев из живущих в пустыне Иорданской встретился однажды святому, проходившему по берегу реки, громко крича и болезненно рыкая, так как заноза из тростника вонзилась в ногу его и причиняла невыносимую боль. Преподобный, увидев его и пожалев, умилосердился над его страданием и был тронут в душе знаками, которые делал ему зверь, выказывая мольбу и прося врачевания; он берет ногу его, уже распухшую и загноившуюся, осторожно вынимает занозу и облегчает ему боль. Что же лев? Он тотчас делается агнцем, изменив не природу, а дикость, и пребывает с великим в келлии и сопровождает его, куда бы он ни уходил. Велико уже и это и полно изумления; но каково же следующее. Как дивен во истину Бог во святых Его! (Ср. Псал. LXVII, 36) Так как лавра, как мы сказали, стояла недалеко от реки, то осел приносил из нее воду на потребу живущим там. Охрану его старец поручает льву и вверяет зверю ослика, чтобы он стерег его пасущегося. Итак, он исполнял эту службу довольно долгое время, и прежде ставший агнцем лев снова сделался псом, следовал за ослом, обходил [138] вокруг него, лежал при нем и осматривал дороги, пока тот продолжал пастись. Но что случилось после этого?
10. Однажды сон объял льва; пасущийся осел уходит далеко от него. Проходили некие люди из Аравии с верблюдами и увели его; встает от сна лев, ищет осла и не находит; он возвращается в лавру и приходит к старцу смущенный, опечаленный, унылый, склонив голову к земле.
Итак, будь ты впредь не лев, как возжелал, а вьючный осел, как тот, на которого ты напал». Так сказавши попросту, старец повелевает возложить на льва службу осла, чтобы он, нося на себе сосуды, приносил воду братии. Так и было сделано, и можно было видеть льва, прежде по характеру агнца, потом пса, ныне опять носящим тяжести ослом. Воистину небывалое чудо!
11. Между тем прошло некоторое время, и лев так неленостно исполнял эту службу. Но похитившие осла проходили снова по окрестностям реки Иордана, имея с собою животное, и направлялись к [139] святому граду по какой‑то своей надобности. Случилось, что и зверь был тогда у реки, чтобы принести воды братии. И что происходит? Он видит издали осла, узнает его и тотчас, перестав быть ослом или, лучше, исполнять должность такого животного, снова показывает себя львом и с царственным рыканьем бросается на ведущих осла. Они, увидев его, немедленно обращаются в бегство с большою скоростью и страхом. И он, схватившись за недоуздок, надетый на осла, возвращается с ним к лавре в великом благодушии, прыжками и другими способами выказывая свою радость и представляясь смотрящим на него как бы некиим доблестным воином, возвращающимся с войны с трофеями. Увидел его великий и, благословив, освободил от службы, поручив ослу снова исполнять ее. Кроме того он нарицает этого льва Иорданом, вероятно, я думаю, за то, что это случилось с зверем у реки Иордана. С того времени лев пребывал на свободе, оставаясь в лавре и иногда уходя куда‑нибудь вне ее.
12. Прошло три года, и божественный Герасим переселяется к Богу, Которого возжаждал. И Иордан, находясь или у Иордана, или в другом месте, по устроению Божию не оказался там, когда он был погребен отцами. Спустя немного, он, пришедши, искал старца; и авва Савватий Киликиец, ученик аввы Герасима, увидев его, говорил ему: «Старец наш покинул нас сирыми и переселился к Господу; но возьми, поешь». Лев не захотел есть, но непрестанно обращал свои взоры туда и сюда, желая увидеть старца, громко рыкая и не вынося его отсутствия. Авва Савватий и прочие отцы, гладя его спину, говорили ему поесть и успокоиться; но лев не [140] переставал реветь и рыкать. И чем больше старались успокоить его словами, тем больше он рыкал, издавал более громкий рев и усиливал свою тоску, показывая, какую печаль он имел, не увидев старца. Тогда говорит ему авва Савватий: «Пойдем со мною, так как ты не веришь нам, и я покажу тебе, где погребен старец». И взявши, привел его туда, где они погребли старца; отстояло же (это место) от церкви приблизительно на полмили. Итак, авва Савватий, став на могиле старца, говорит льву: «Вот здесь погребен наш старец». И преклонил колена, творя поклонение на могиле старца. Когда лев увидел его творящим поклонение, и сам сотворил поклонение и, довольное время склоняя свою голову к земле, умер на могиле.
Произошло же все это не потому, что лев имел разумную душу, но потому, что Бог восхотел прославить славящих Его не только в сей жизни, но и по смерти, и показать людям, какое имели звери подчинение Адаму до его преступления. Итак, будем подражать и мы, братия, хотя бы благомыслию зверей, которое они показывали к служащим Господу; их же предстательством да будем удостоены части их в день суда. Аминь.
VIII.
Месяца Марта 8–го.
ЖИТИЕ И ДЕЯНИЯ
и частное изложение чудес.
преподобного отца нашего Герасима подвижника,
написанное монахом Космою ритором.
1. Племя Каппадокийцев производит много людей, охотно упражняющихся в добродетели, и как бы из некоего источника по круговым периодам черпаются прозрачнейшие души и делаются изобильным питьем для последующих: они скрывают все мрачное и темное и отвергают всю горечь и гниль неверия; у них сияет кругозор и свет истины, так что благочестивое слово расширяется, а нечестие уничтожается. Такими блестящими светилами воссияли в предшествующей нам жизни, очистив всю вселенную, и разнообразием преемства различными способами привлекли всех к добродетели яркими светочами божественный Василий и умободрствующий Григорий. Других же мы опустим, как находящихся вне предмета повествования.
2. Одним из таких был и предлежащий ныне к (духовному) наслаждению и весьма приятный любодобродетельный божественный Герасим; он родился, как некий высоковершенный добродетелями кипарис, от знатных родом Каппадокийцев (очень почтенны [142] среди других стран Каппадокийцы и чрезвычайно великодушны). Селение, в котором он родился (до его выступления совершенно неизвестное, а после выхода в свет сего мужа даже очень прославленное чрез него), называемое по–местному Дрос (=Роса), породило воистину оросившего души многих, истощенные жаждою бесплодия добродетельной жизни, и вырастило его как некое вечно цветущее древо. Воскормившая его и пострадавшая ради него в родильных муках, именем Мария, после этого сына не вскормила и не повила ни одного другого, но ее утроба как бы отказалась произвести другую подобную отрасль; ибо с того времени она остается невспаханною или (по истине сказать) бесплодною. А отцом его был Иоанн, воздавший Богу много благодарений за то, что удостоился такого сына; ибо с тех пор, как он видел сына преуспевающим и совершенствующимся, он не сдерживал своего удовольствия, но благодарил. Он размышлял о Давиде, Иове и Самуиле и говорил: «Возвеселил мя еси, Господи, в творении Твоем» (Псал. XCI, 5) и «но не сладок ли мне сын паче лучей солнца»? Старцу же нет ничего приятнее этого.
3. Но еще не прошел девятый год, и этот чадолюбивый отец исполняет неизбежное, а мать волновалась надеждами на сына; а сладчайший сын только что расцветал первым пухом бороды, когда матерям бывает несказанное удовольствие и перемена мыслей: ибо они меняются к лучшему. Божественная благодать, посетившая его, всецело отклоняет душу его к назорейству; он воспламеняется душою, стремится к монастырю и замышляет бегство. Не могши видеть горячо капающие слезы матери, но став выше любви [143] к матери, сродникам, друзьям, родине и сверстникам, он позднею ночью бежал в одну из соседних обителей. Благородная мать, узнав об его поступке и хорошо зная, какую страсть прекрасно питал в себе сын и куда он перенес свою любовь, естественно печалилась о потере сына (и как же иначе, если она была не камнем, не железом?), но в то же время благодарила Бога, что сын не отпрянул вне божественной благодати и далеко от Сотворшего, но погрузился в отеческие объятия и согревается в них.