Страница 105 из 208
Теперь обратим внимание на отношение новонасажденного христианства к ветхозаветному церковному устройству и к иудейству, и для нас объяснятся новые потребности Церкви апостольского времени.
Ветхозаветная Церковь, от первых времен своего странствования, держалась обыкновенно и постоянно (хотя и не исключительно) одного известного рода, как своего средоточия и в месте своей области, и отдалялась от других родов. Так шла она через род Сифа, Сима, Евера, пока, наконец, не утвердилась в избранном потомстве Авраама, которое было решительно отделено от языческих племен и народов. И сей избранный род был наследником и обладателем заветов, обетовании, заветных учреждений и залогов спасения. Преграда, разделявшая законно избранный народ и язычников, сделалась непроходимою, особенно в последнее время. Все прещения Ветхого Завета против язычества, или идолопоклонства, некогда столь обольстительного и для избранного народа, по уничтожении этой обольстительной и соблазнительной силы язычества, естественно обратились уже лично против самих язычников. Так, выражение: буди тебе, якоже язычник, значило для иудея: «разорви с ним все связи, не имей ничего с ним общего». Посему иудеи, не понимая и не чувствуя живого духовного значения принятых ими заветов и обетовании, как откровения любви Божией, обнимающей и спасающей всех, до излишества уважали свое плотское происхождение и только гордились своим избранием и питали отвращение к язычникам, как отверженным. Так, они не могли и слышать, чтобы язычники удостоились равного с ними попечения о призвания от Бога (Деян. XXII, 21, 22).
Как могло это совершиться? Сам Христос Своим учением и делами постановил и совершил такой порядок для Своей Церкви, чтобы и язычников призывать и принимать в Церковь, если они уверуют, и самому избранному народу быть отвергнутым за неверие и противление. Но, при открытии и осуществлении на деле такого порядка, необходимо было прояснить, как вообще тайну Христову, так в особенности тайну призвания языков, прояснить так, чтобы всем понятно было, что в Христовой Церкви ни иудеи, ни язычники не имеют преимущества, и чтобы притом новый порядок отнюдь не представлялся противоречащим и враждебным древнему Богоучрежденному порядку. Нужно было так раскрыть тайну Христову, чтоб и сами новообращенные язычники вступили во владение доселе чуждыми для них заветными сокровищами, как законным своим наследием, и уверовавшие иудеи видели в них истинных своих братий, чад Авраама по духу, не смущаясь отвержением братий и сродников по плоти, т. е. прочих иудеев. Без такого разъяснения тайны Христовой, и в особенности тайны призвания языков, новый порядок ниспровергался бы всем прошедшим в Церкви, делами и откровениями Божиими, явленными в течение тысячелетий, и новообращенные язычники и иудеи оставались бы в составе Церкви, как взаимно враждебные стихии.
С тайною призвания язычников внутренним и неразделенным образом соединен вопрос об оправдании человека и о значении для христиан закона и вообще Ветхого завета. Рассмотрим, как возник этот вопрос, и увидим, как он был велик и труден.
Ветхозаветные законоположения и учреждения предызображали и предъявляли в различных отношениях единую тайну спасения нашего во Христе; только выражали ее (не исключая даже евангельски ясных пророчеств о Христе, как внутренне соединенных с образными откровениями) не во всей ясности, а более или менее под образами, взятыми от стихий (вещественных начал) мира, по выражению апостола (т. е. вообще от чувственного и земного). Ко времени появления христианства эти естественные начала, или стихии мира, оказались уже, по свидетельству и выражению того же апостола, немощными и худыми (Гал. VI, 3, 9; Кол. II, 19, 20) до того, что сквозь их покров иудеи большей частью совсем не проникали в спасительный дух тайны Христовой. Отсюда естественно происходило, во-первых, то, что все преобразовательное в Ветхом Завете, все, что имело важность и спасительную силу только, как образ и сень грядущих духовных благ, иудеи стали почитать существенно важным и само по себе спасительным. И, во-вторых, когда живой и животворный дух тайны Христовой закрывался для мысли или для предощущения веры большинства, то все обязательное по Ветхому Завету, что ни предписывалось законом и пророками, стали понимать уже только в смысле таких предписаний долга, с исполнением которых человек оправдывается сам собою, без Христа.
Как превратно и гибельно то и другое воззрение, это видно и само по себе, и особенно поразительным образом открылось в том, что Израиль, в своем большинстве, не признавал Христа и воспротивился благовестию о спасении именно по закоренелости и упорству в этих понятиях. Не разумеюще Божия правды, свидетельствует апостол об иудеях, и свою правду (которая, то есть, основана на соблюдении своими силами закона) ищуще поставити, правде Божией (которая основана во Христе) не повинушася (Рим. X, 2). Но как ни превратны и ложны были такие понятия, буква закона и пророков (казалось иудействующим) положительно их оправдывала. Так, например, об оправдании через исполнение законных обязанностей прямо писано: сотворивый та человек жив будет в них. Притом, показанные воззрения иудейства, во время появления христианства, только окончательно выразились, а начало и развитие оных — вековые. Ибо вещественные начала мира, или все образно чувственное и земное, по самой природе будучи подвержено влиянию греха, должно было постоянно и постепенно затемняться в своем духовном значении; но всякий раз, когда в какой-либо черте затемнялось духовное значение вещественных начал мира, смысл и сила образов, в этой черте образное учреждение казалось иудейству важным и священным уже только само по себе, и тогда закон являлся одною мертвою буквою строгого долга.
Посему еще в ветхозаветные времена слово Божие следило и обнажало развивавшуюся ложь, будто исполнение сеновных учреждений, не оживленное проникновением веры в спасительный их дух, благоугодно Богу и оправдательно для человека: что и множество жертв ваших, глаголет Господь: исполнен есмь всесожжений овних, и тука агнцев, и юнцов и козлов не хощу. Ниже приходите явитися Ми: кто бы изыска сия из рук ваших? ходити по двору Моему не приложите. И аще принесете Ми семидал, всуе; кадило, мерзость Ми есть (Ис. 1, 11-13).
Сии-то омертвевшие верования иудейства проникли и в область христианства. Проникли они незаметно: но открылись со всею гибельною превратностью своею, потому что извращали смысл самого закона, или всего Ветхого Завета и сущность спасительного оправдания, — равно со всею дерзостью и упорством, потому что опирались на букву самого Писания, и притом были воспитаны и приготовлены всем временем постепенного затемнения ветхозаветных образов. Неправые понятия иудеев прокрались в Церковь Христианскую вместе с обращением ко Христу обрезанных, а оказались гибельным и упорным заблуждением при обращении язычников. Новообращенные из иудеев, конечно, не вдруг могли освободиться от пристрастия к привычным образным постановлениям и вообще к букве закона, но это было не опасно и сносно вначале, пока вступали в Христову Церковь одни или почти одни обрезанные. С укреплением их в вере и возрастанием в духе христианства иудейское пристрастие должно было отпадать само собою. И потому апостолы обрезанных, как Петр и Иаков, заботились наиболее о том, чтобы новообращенных утвердить во Христе и Его духе, а пристрастие их к закону снисходительно терпели.
Когда же, при оказавшемся решительном противлении большей части иудеев, спасительная дверь веры отверзлась для язычников, то новообращенным иудеям, которые и в христианстве оставались еще пристрастными к букве закона, открылся случай проявить свою ревность тем, чтобы иго закона возлагать и на обращающихся язычников. И действительно, в первой же Церкви, составившейся из язычников (в Антиохии), христиане из иудеев настоятельно требовали, яко подобает обрезати язычников, завещавати же им блюсти закон Моисеев (Деян. 15, 5). Аще не обрежетеся, говорили пришедшие из Иудеи христианам Антиохийским, аще не обрежетеся по закону Моисееву, не можете спастися (Деян. 15, 1). Снисхождение в сем случае уже не могло иметь места, потому что это значило бы пожертвовать неразумию спасительною истиною и верующих язычников сделать, вместо христиан, иудейскими прозелитами. И собор апостольский твердо постановил истину, чтобы не отягощать сеновным законом христиан из язычников. Но противопоставить неразумной ревности по закону истину значило раздражить и еще более возбудить в иудействующих христианах эту неразумную ревность, ибо она могла, конечно, по своей слепоте, опираться на букву писания.