Страница 25 из 53
Ну, поинтересовался бы сей богослов, чему учили так называемые “антиномисты” в раннехристианские времена… А учили они именно этому: времена закона прошли, и потому никакие законы “святых Нового завета” сковывать не должны. Никакие — ни государственные, ни религиозные, ни нравственные…
Казалось бы, давно уже переболела Церковь этой ересью. Ан нет — возродилась она (правда, уже не как ересь, а как просто глупость). Ибо это глупость — уверять, будто всякий, кто исполняет гражданский закон, тем самым распинает Христа. Оптинские монахи при вождении автомобилей соблюдают ли правила дорожного движения? Значит, все же хоть каким-то законам и монахи подчиняются? Да неужели же тот, кто остановился перед красным светом светофора, тем самым уже отрекся от Христа? Нет? Ну, вот точно так же тот, кто исполнил гражданский закон об уплате налогов или о налоговой регистрации, — не потерял Христа.
Отец иеродиакон забыл (ох, как некстати в семинариях послесоветской поры перестали преподавать логику!) о простом правиле логики: тождество двух предметов в одном отношении не означает их тождества во всем (отчего и правило: “аналогия — не доказательство!”). Из того, что антихрист будет издавать жесткие постановления и законы — не следует, что любой закон исходит от антихриста. Из того, что послушание повелениям антихристовой власти душепагубно, не следует, будто послушание повелениям любой власти ведет к столь же печальному итогу.
Антикодовая кампания так легко переходит в прямую истерику[65] (и тем самым теряет тот положительный смысл, который в этой кампании все же есть) потому, что люди постоянно путаются в двух значениях слова “определять”.
Двусмысленность состоит в том, что неясен смысл суждения “номер определяет человека”.
Русское слово “определить” имеет два значения: “охарактеризовать” (“дефинировать”) и “предопределить” (“детерминировать”).
Человек боится именно предопределенности, он не желает, чтобы его поведение было управляемо и предписываемо. Но этого налоговый номер и не делает. Наличие компьютерного номера у человека определяет траекторию его жизни не больше, чем наличие номера паспортного. Не может номер “определить” человека в том смысле, чтобы предписать ему путь жизни и тем самым лишить человека свободы.
Сама по себе компьютерная регистрация не в большей степени лишает человека свободы, чем обычная слежка. Так чего же мы боимся?
Бог видит все наши поступки и даже мысли. Лишает ли это нас нашей свободы? Память о Боге и Его Суде может остановить нас от совершения греха. А память о слежке со стороны властей? Это неприятно, без всякого сомнения. Это недемократично — да. Но — что мы хотим спрятать от государственных компьютеров? Наши грехи? Ну что же — если человека не удерживает от греха память о Божием Суде, то пусть хотя бы память о видеокамере остановит его.
Если компьютерная слежка помешает нам грешить — то скорее мы должны быть благодарны этой узде, накинутой на нас (вспомним рассказ о старце, который привел блудницу на людную площадь и, когда она побоялась совершить грех в присутствии людей, сказал: “Как же ты боишься взглядов людей, а взгляда Бога, Который есть везде, не боишься?!”).
Если же я делаю доброе дело — то какая мне разница — смотрят на меня или нет. А уж если я не прячусь от видеокамер и слежки — так в том и вовсе нет никакого греха… Неубедительно? Ах, да, простите, я забыл пояснить, что изложенное здесь есть мнение апостола Павла: “Ибо начальствующие страшны не для добрых дел, но для злых. Хочешь ли не бояться власти? Делай добро, и получишь похвалу от нее” (Рим. 13,3).
Мои оппоненты ставят мне во грех — “Кураев не признает, что идентификация является угрозой для Богодарованной свободы человека”.
Да, если свобода Богодарованная, то ту свободу, что в нас от Бога, а не от парламента, номера отнять не могут. Компьютерная слежка может угрожать человеческому своеволию, “демократии”. Она чревата “утратой личных секретов”. Но только при чем тут Благодать?
Я не собираюсь доказывать политическую стерильность и безопасность тотальной регистрации граждан. Что компьютерные досье и деньги могут угрожать гражданским правам человека — говорено (в том числе и мною) достаточно.
Я просто предлагаю не сливать воедино социологию и богословие. И полагаю, что в утверждениях, подобных тому, которое сделал некий греческий архимандрит, будто “всесторонняя регистрация создает возможность уничтожения личности как таковой”, содержится недолжное смешение языка газетного и языка богословского.
С богословской точки зрения, человеческая Богообразная личность (ипостась) неуничтожима. Она не то что в тоталитарном шенгенском обществе (если оно будет тоталитарным) или в царстве антихриста, но и в аду будет продолжать свое существование...
Я понимаю опасения греков. У них не было опыта советского тоталитаризма. Поэтому сама мысль о том, что кто-то будет знать об их частной жизни, что где-то будут храниться досье на них, их пугает[66]. Но человек, переживший советскую власть, при знакомстве с этими опасениями греков испытывает чувства бывалого зэка, успокаивающего “первоходка”: “Не бойсь, жить и там можно!”. У советского государства и так была вся информация о нас: наши трудовые книжки и истории болезни, дипломы и счета в единственном Сбербанке — все было государственным и известным государству. Вот только благодать оставалась Христовой...
Поэтому столь неуклюжим мне представляется двойное требование греков: во-первых, мы не хотим, чтобы в электронных паспортах хранилась информация о нас, а, во-вторых, там должна быть обязательная графа о нашем православном вероисповедании: “Церковь выступает в защиту обязательности для всех греков наличия в новых паспортах графы "вероисповедание", противодействуя всякому стремлению навязать противоположное мнение”.
В советские времена люди прятали от всевидящего государственного ока не свои кошельки и болезни, а свою веру. Иконы держали за дверями шкафов, церковные книги обертывали газетной непрозрачной бумагой, в храмы ездили такие, что были подальше от дома и от работы, крестики прикалывали к изнанке маек, соблюдение постов объясняли желанием похудеть… Самое дорогое — веру — не выставляли напоказ. А греки требуют обратного: чтобы все видели по их паспорту, как они относятся к религии. Глядя из СССР — странные они, эти греки... Непуганые они еще[67]…
Впрочем, несмотря на это противоречие, позиция греков мне кажется более разумной, нежели позиция некоторых российских проповедников и изданий. Греки исходят из того, что их страну втягивают в “шенгенскую зону”, в которой их православный народ будет ничтожным меньшинством среди народов атеизированных (вроде французов, бельгийцев, голландцев), протестантских (немцев и датчан) или католических. И если Конституция Греции позволяет православию быть стержнем национально-государственной жизни, то постановления Евросоюза этого, очевидно, дозволять не будут. Ясно, что в этих условиях Греческая Церковь будет всячески подчеркивать свою приверженность демократическим принципам, в число которых входит уважение прав меньшинства.
Это достаточно обычно для нашей церковной истории: когда Церковь оказывается гонимой, ее иерархи и златоусты начинают напоминать о свободе совести и вспоминать тертуллиановское religiones non est religionem cogere (“одной вере не свойственно притеснять другую”). Но едва Церковь приближается к власти, как ее иерархи и проповедники начинают требовать “принять меры” против “разгула сект”[68]…
Греческая Церковь вступила в полосу сужения своего влияния — и потому готовится существовать в положении притесняемого меньшинства, всегда готового возгласить о “попрании свободы и прав граждан”. Русская Церковь, напротив, вступила в период расширения своих прав, и потому ее проповедникам свойственна интонация “власть имущих”...
Но вот что мне никак непонятно в наших изданиях, так это совмещение апокалиптических ожиданий и монархических чаяний. С одной стороны — уже идет антихрист и где-то уж ставится “подобие антихристовой печати”, с другой — в ожидании воцарения православного самодержца мы требуем принять меры, ограничивающие свободу деятельности сект и вообще ужесточить цензуру.
Если уж действительно идут новые, антихристовы, гонения на нас, то мы должны, подобно грекам, вцепиться в демократические слова, принципы, параграфы. И вместо того, чтобы твердить: “Мы большинство, и потому требуем запретить...”, пора учиться говорить в другой интонации: “Мы меньшинство, и потому просим уважать наши права и не обижать маленьких”.