Шестоднев

И сказал Бог: «Да будет свет». Первое слово Бога создало естество света, погубило тьму, осветило эту Вселенную, всему сразу придало приятный и красивый вид. Явилось небо, бывшее дотоле закрытым тьмою; и то, что красота его была такой же, как и сейчас, свидетельствуют наши глаза. Свет же сиял на нем постоянно, простирая лучи по всему миру, имея неизмеримо быстрое распространение светящегося: вверху свет простирался до эфира и неба, в ширину распространялся по всем направлениям: и северным, и южным, и восточным, и западным, освещая все скорее, чем молния, скорее, чем в мгновение ока. Естество имеет такую тонкость и чистоту, что свет не претерпевает ни малейшего промедления, но, как мысль, везде сразу проникает, так что и наше зрение без усилия направляется на видимое. И эфир становится приятнее, принимая свет, и воды светлее. Они ведь не только принимают свет, но и отражают его от себя, так как свет преломляет лучи и повсюду посылает отблески. Это можно понять из следующего: когда пьешь воду из чаши, а солнце светит на нее, свет же отблесками играет по стене по стенке чаши. Все это глас Божий создал для наслаждения и восхваления. Как плавающие по морю, пролив над глубиной оливковое масло, создают там прозрачное и светлое место, так и Творец Бог, когда изрек: «Да будет свет», сразу дал миру эту благодать.

«Да будет свет!» Это повеление тут же стало делом и создалось естество света, красоту которого мы не можем представить себе человеческим умом.

И ради того, чтобы обучаемым хорошо понять это, считаем эти образы существующими от Бога.

«И назвал Бог свет днем, а тьму назвал ночью, и был вечер, и было утро: день один». Вечер же есть общая граница дня и ночи, и подобным образом утро является соседом ночи и дня. И, желая показать старшинство возникновения дня, он [Моисей] прежде сообщает о приходе дня, затем о наступлении ночи, так как ночь наступает вслед за днем. Ведь прежде возникновения света в этом мире не ночь была, но тьма; затем, когда возник свет и часть его отделилась в день, заход его [света] получил название ночь, поэтому она и получила следующее за днем наименование.

«И был вечер, и было утро», он называет это «дненощие». И к тому же не назвал он «день и ночь», но то, что старше и важнее, назвал тем же именем. И во всем Писании ты найдешь такой обычай существующий: когда мы измеряем время, то считаем его днями, а не ночами с днями. Говорит и Давид: «Дни лет моих», а кроме того Иаков: «Дни жизни моей малы и несчастны» и еще: «Все дни жизни моей». И то, что здесь передано в форме рассказов, впоследствии стало основанием закона.

«И был вечер, и было утро: день один». Почему же не сказал он «день первый», но «день один»? Хотя более подходящим было бы сказать ему, желавшему обозначить второй, третий и четвертый день, назвать так и тот день, который старше всех этих дней, то есть первый день. Но он не говорил так, а сказал «один день был». Он хочет сообщить меру дня и ночи, поэтому так говорит, соединяя время дня и ночи, так как 24 часа дня составляют один день. Так и когда происходят солнечные солнцевороты, то иногда ночь, иногда день бывает дольше, но однако их общая продолжительность составляет 24 часа. Так что можно было бы сказать, что 24 часа есть мера продолжительности дня. Таким днем и год измеряется. От небесного знака определенного дня начинается деньи, обойдя вокруг, в то же место к тому же знаку приходит. И сколько раз в этом мире бывают вечер и утро от того, что солнце заходит и восходит, столько раз солнце совершает свой обход за время, не большее, чем продолжительность одного дня.

Есть и другая, трудная для понимания мысль, переданная еще более определенно, а именно, что Бог создал для времени одно естество, положив ему мерой и указанием дневную продолжительность, то есть длительность дня, и измеряя его всегда неделей — числом, состоящим из семи дней, — и неделе Он повелевает возвращаться на самое себя и исчислять течение времени, то есть лет. А неделю, то есть семь дней недели, заполняет один день, который, семь раз возвращаясь на одно и то же место, создает образ круга, начинающегося от самого себя и кончающегося в себе. Таково и свойство вечности — возвращаться к самой себе и не иметь никакого конца, но двигаться в круге. Поэтому и Моисей назвал начало времени не «первый день», но «день один», чтобы он этим названием получил родство с вечностью. И когда Писание сообщает нам о многих веках, много раз говоря «век вечный» и «веки вечные», то тут ни первый, ни второй, ни третий век не перечисляет оно, но скорее показывает нам от этого состояние и различие дел, нежели смену веков. Ибо сказано: «День Господень великий и явный» и еще: «Зачем вам искать день Господень? Он тьма, а не свет». Тьма же очевидна для тех, кто достоин тьмы. Поэтому мы все слышим, что день тот без вечера, то есть без тьмы и без изменения и без конца, такой день, который Давид называет восьмым, поскольку он находится вне остальных семи дней недели.

И если его назовешь днем или веком, то выразишь одну и ту же мысль. Назвать ли состояние это днем — но он один, а не много их; назвать ли его веком — но он один, а не многократно повторяемый. Желая перевести мысль нашу на будущую жизнь, Священное Писание называет единым образ вечный, начало дневное, которое одновременно свету, святое воскресенье, т. е. день Господень, который, благодаря воскресению Господа, стал достоин уважения. «Был же вечер, и было утро: день один».

Богу единому слава, треблаженному, подразумеваю Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне, присно и во веки веков. Аминь!

Слово второго дня

Рассказав о чудесном и удивительном деле творения в первый день в соответствии со своими силами, как слышали об этом от святых отцов, мы преисполнились радостью, взывая к Богу вместе с Давидом: «Как сладки гортани моей слова Твои! Лучше меда устам моим». Ныне приступаем к рассказу о том, что создано во второй день. Но ты, Господи Иисусе Христе, великая премудрость и сила Отца Бога, который все созданное это мыслью вывел из небытия в бытие, как и сам говоришь в Притчах Соломоновых, умудряя наш ум и изменяя разум, не отнимай слов истины от уст наших, но дай мыслям нашим посредством высшего света Святого Духа просветление, рассудок и разум, соответствующие каждому слову святого Писания, чтобы мы никоим образом не отклонились от его истинного понимания.

Как солнце освещает нашу душу и возбуждает данный нам дар, чтобы просветить наши мысли и очистить от грехов, так же действует Твои дар и слово. Как точило острит железо, так и Твое слово и дар обостряют душу. Оселок приносит железу не единственную пользу, но сначала очищает его от ржавчины, затем, если оно имеет большую толщину, истончает его, а затупленное железо обостряет, ставшее темным делает блестящим. Так же и Твое слово и дар очищают душу от греховной ржавчины и грубую душу утончают, а темную делают светлой.

Дай, Владыка, твою несравненную благодать, чтобы она в мгновение ока осветила наш ум, чтобы мы понемногу стали понимать чудесные дела Божии, на которые мы взираем, как в зеркало. Невозможно ведь посредством человеческой мысли до конца понять премудрость и силу божественных мыслей, с помощью которых, для которых и в которых все стало. И поэтому приняли добрый порядок для проживания и сохранения. Как познаваемое заключает в себе возможность познания, так еще в большей мере непознаваемое не подлежит познанию. Потому и великий апостол Павел говорил: «Приходящему надлежит веровать, что Бог есть, и ищущим Его Он воздает награду». Надо жить в вере, а не задавать вопросов.

О чем же спрашивать? Не ясно ли, что все, что бывает от Него и все, что управляет нашими мыслями, непостижимо всем людям. Делая это известным всем и поучая. Господь прежде сказал через пророка Исаию: «Не суть Мои мысли — как ваши мысли, ни пути Мои — как пути ваши, говорит Господь Вседержитель. Но как выше небо земли, так и дальше путь Мой от путей ваших, и помыслы ваши от мыслей Моих».

Какой человек может объяснить причину, по которой Бог вывел из небытия небо и землю и задумал создать второе небо, которое мы видим. Называет один одну причину, а другой — другую. А в действительности ни один из них не получит ответ, даже если и б­дет преисполнен человеческой мудрости. Ибо невозможно вопрошать о причинах божественных мыслей, желая узнать истину. Человек не может сделать этого, но ему подобает все возложить на Творца, который все создал с великой премудростью на потребу и пользу людям, и принимать все, что говорит божественное Писание, принимать не пререкаясь, но веря в то, что оно говорит, а о том, о чем оно не говорит, молчать, как о том, что нам не дано знать.