Страница 1 из 3
Сидоров А.И., проф.
Христианство как философия или любомудрие по Христу по свидетельству греческих отцов Церкви и церковных писателей II-VIII вв.
Некоторые наблюдения
Известно, что религия Христова, зародившись в малом, но избранном Богом семитском народе, очень быстро вышла за пределы его. Усилиями многих первохристианских миссионеров, и в первую очередь св. Стефана Первомученика, "эллинистов" и особенно св. Апостола Павла, христианство в течение буквально одного-двух столетий распространилось по всему греко-римскому миру, выйдя даже и за пределы его. Оказавшись в этом мире, оно вынуждено было так или иначе говорить на языке этого мира - прежде всего на греческом. И не просто говорить, но и преображать этот язык. Естественно, что то же самое религии Христовой пришлось сделать и с имевшейся в наличии греческой культурой во всех многообразных ее аспектах. А важнейшей частью этой культуры, я бы сказал - средоточием ее, была античная философия, которая являлась не просто неким спекулятивным рассуждением, но и путем жизни. Она была изначально любомудрием, а оно, как то констатирует известный знаток этой философии П. Адо (у него, правда, речь идет о мудрости, что, на наш взгляд, не совсем корректно), "рассматривается во всей античности как способ бытия, как состояние человека, существующего совершенно иначе, нежели остальные люди... Если философия есть активность, смысл которой - упражнение в мудрости (то есть в любомудрии.
- А.С.), то упражнение это по необходимости заключается не только в том, чтобы говорить и рассуждать определенным образом, но и в том, чтобы определенным образом быть, действовать, смотреть на мир. Следовательно если философия не только дискурс, но и жизненный выбор, экзистенциальное предпочтение и деятельное упражнение, то именно потому, что она есть стремление к мудрости" [1]. Смысл и назначение философии во многом определил тот, кто отчеканил само это понятие. А как говорит Диоген Лаэртский, "философию философией [любомудрием], а себя философом [любомудром] впервые стал называть Пифагор... Мудрецом же, по его словам, может быть только Бог, а не человек. Ибо преждевременно было бы философию называть "мудростью", а упражняющегося в ней - "мудрецом", как если бы он изострил уже свой дух до предела; а философ ["любомудр"] - это просто тот, кто испытывает влечение к Мудрости" [2]. Хотелось бы обратить внимание на это определение языческого любомудра: через то, что в богословии называется "естественным Откровением", он ясно обозначил цель и назначение философии - она должна быть любовью к Богу и взысканием Истины и Премудрости Божией. Однако этот слабый просвет Откровения в ходе истории античной философии часто затемнялся, а порой и совсем пропадал. Если по своему исконному назначению она должна отвечать на вопрос: Qui est Veritas?
("Кто есть Истина"?), то в ходе земной истории этот вопрос часто стал подменяться знаменитым вопросом Пилата: quod est veritas? ("что есть истина"?). Другими словами, начался процесс "апостасии" философии от Бога, а значит, и от самой себя. Она стала искать некое "начало" бытия либо в какой-либо материальной стихии (огне, воде и т.д.), либо в лучшем случае в некоем безличностном Абсолюте (Уме, Едином и т.д.). Искажение "философского дискурса" шло рука об руку с искажением философского образа жизни: вместо шествия тесным и узким путем обожения философия пошла по широкому пути прелестного человекобожия, став зачастую суррогатом религии, или как бы религией сверхчеловека, а точнее - религией недочеловека, еще и не ставшего человеком, то есть не осознавшим в себе образ Божий. Существовать совсем без связи с религией она не могла [3], а поэтому ей пришлось основываться на псевдорелигии, то есть на различных формах язычества.
С пришествием на землю Сына Божия, то есть Бога воплотившегося и ставшего истинным Человеком, начался обратный процесс возвращения философии к самой себе, - процесс трудный, неоднозначный и проходивший в постоянном борении с инерцией "ветхого философствования". Данный процесс нашел свое отражение в творениях многих святых отцов и древнецерковных писателей. Не ставя перед собой глобальной задачи осмыслить весь этот процесс, хотелось бы наметить некоторые аспекты и грани его на примере отдельных мест в святоотеческих творениях. Можно только констатировать, что своего рода "прологом" рассматриваемого процесса была попытка осмыслить подлинное значение и смысл философии в религии ветхозаветного Израиля как раз в тот момент, когда эта религия преображалась в Новый или Истинный Израиль. В творчестве Филона Александрийского, "Четвертой книге Маккавейской" и ряде других произведений так называемого "эллинистического иудаизма" (термин, кстати сказать, неточный) понятие "философия" стало мыслиться как Боговедение, теснейшим образом связанное с нравственными усилиями человека, направленными на достижение этого Боговедения [4].
Подобное видение философии несколько облегчило задачу древнехристианских писателей в деле преображения ее в истинное любомудрие. А подобная задача остро встала перед греческими апологетами II в., некоторые из которых до своего обращения были, так сказать, "профессиональными философами". И один из них, св. Иустин Философ и Мученик, так описывает свое обращение, вызванное встречей с неким старцем: "В сердце моем тотчас возгорелся огонь, и меня объяла любовь к пророкам и тем мужам, которые суть други Христовы; и, размышляя с самим собою о словах его (старца. - А.С.), я увидел, что эта философия (т.е. христианство. - А.С.) есть единая, твердая и полезная. Таким-то образом сделался я философом" [5].
По его словам, бесы противодействовали даже тем языческим мудрецам, в которых смутно брезжил свет Боговедения ("семена [Бога]-Слова"). "Поэтому нимало не удивительно, если, по действию обличаемых демонов, подвергаются еще большей ненависти те, которые стараются жить согласно не с какой-либо частию посеянного в них Слова, но руководствуясь знанием и созерцанием всего Слова" [6]. Таким образом, св. Иустин первый наметил ту сущностную черту истинного любомудрия, которую позднее всесторонне показали отцы-подвижники, - неотделимость этого любомудрия от духовной брани. Знание "тактики и стратегии" подобной брани стало неотъемлемой частью науки христианского любомудрия.
После св. Иустина выражения "наша философия", "наша по Христу философия" и т.п. прочно вошли в святоотеческую лексику [7]. "Смысловое поле" этих выражений варьировалось, обрастало новыми нюансами значений, теряя некоторые старые или вновь обретая их. Любомудрие по Христу мыслилось либо как превосходящее прежнюю античную философию, но частично включающую ее, либо как исключающее полностью данную философию. Если сам св. Иустин склонялся к первому, то его ученик Татиан считал "нашу варварскую философию" полностью несовместимой с ветхой языческой мудростью [8]. Эти две тенденции прослеживаются и в дальнейшей истории греческой патристики. Традицию св. Иустина продолжил Климент Александрийский, который рассматривал греческую философию как своего рода "дело Божественного Промысла" и своего рода "предуготовление" эллинов к принятию Истины Благовествования, хотя в то же время подчеркивал явную ущербность такого "предуготовления" по сравнению со светом Евангелия. Одновременно Климент начертал и идеальный образ православного гностика, то есть истинного любомудра, который совмещал в себе "практику" (чистоту нравственной жизни, заключающуюся в постоянном стяжании добродетелей) и "теорию" (Богомыслие), веру и ведение, смирение и любовь [9].
Близко к Клименту в данном плане находился и его ученик Ориген, который считал, что есть много мировоззренческих моментов, в которых эллинские философы, с одной стороны, согласуются с христианами, а с другой - расходятся с ними (plurima sunt in quibus nobiscum vel dessident vel concordant) [10]. Впрочем, следует отметить, что Ориген был порой более суров в отношении к античной философии, чем Климент. Подлинное решение философских проблем, согласно этому раннехристианскому дидаскалу, возможно лишь посредством Священного Писания (и вообще Откровения), которому человеческий разум должен добровольно и смиренно подчиниться [11].