Страница 135 из 169
Что же мы в настоящем случае скажем вам для вашего успокоения?
Во-первых, то, что случившееся с Севастополем не есть что-либо неожиданное, а такое, чему, по ходу вещей, давно уже надлежало сбыться, если бы не чрезвычайное геройство его защитников; во-вторых, то, что удаление наше из одной части Севастополя в другую, то есть с юга на север, не только не составляет какого-либо вреда для нас, а напротив, избавляет рать нашу от ежедневных великих, и теперь уже безполезных потерь; в-третьих, то, что наше перемещение из южной части города на северную не может иметь никакого неблаготворного влияния на дальнейшую судьбу Крыма и на продолжение войны, а скорее может вести к ее благополучному для нас окончанию; и, наконец, то, что на происшедшее с Севастополем надобно смотреть не как на бедствие какое-либо для нас и зло, а как на одно из естественных и неизбежных приключений войны, неприятных, конечно, по самому существу ее, но нисколько не унижающих нас и нимало не страшных своими последствиями.
Итак, случившемуся с Севастополем, как я сказал, давно уже надлежало произойти, если бы не безпримерное геройство защитников его; и как вы думаете, давно?.. С самых первых дней облежания (осады) его врагами. Почему так? Потому что он был тогда - почти наполовину его - без надлежащего укрепления и защиты. Непонятному только ослеплению врагов наших должно приписать, что Севастополь тогда же не был занят ими, что не удивило бы тогда никого. Воспользовавшись несколькими днями, нам как бы нарочно предоставленными, мы укрепили наскоро неогражденные места, но как укрепили?., как обыкновенно бывает в подобных случаях: поверхностно и не так прочно. Если, несмотря на все сие, начатая за сим борьба за Севастополь продолжалась почти целый год, изнуряя и муча врагов наших, то причиной сего не крепость стен, коих никогда там не бывало, а твердость груди и непоколебимость воли русской. Если о каком городе, то о Севастополе, в собственном смысле, должно сказать, что он был огражден одной живой стеной, то есть нашей ратью.
Оттуда-то стыд и огорчение врага, который со всеми своими средствами, в продолжение такого долгого времени ничего не мог сделать против Севастополя; оттуда-то удивление всего света, не могшего понять, как слабое и неукрепленное дотоле место держится так продолжительно и против таких сил; оттуда и у нас небывалое прежде понятие о Севастополе, как о чем-то неприступном и неодолимом; оттуда и нынешнее уныние, как будто с удалением нас из Севастополя произошло нечто вовсе неожиданное и притом такое, через что мы лишились чести или понесли какую-либо важную потерю.
Нет, если в сем случае есть какая-либо потеря для нас, то отнюдь не важная и, особенно, нисколько не опасная. Ибо чего мы тут лишились? Двенадцати верст в длину и трех в ширину - земли, и только. Что уступили врагу на этом пространстве? Груду камней, в кои, от ужасного с обеих сторон огня обратилось едва не все, что было в Севастополе. Как притом уступили? Продав ему наконец и эти бесполезные развалины ценой жизни великого числа его воинов и многих военачальников. Это ли потеря для нас?..
Но, может быть, уступленная часть Севастополя была для нас чем-либо особенно благотворна, и мы стали теперь в менее выгодное положение?.. Напротив! Трудно представить положение неблагоприятнее того, в каком мы находились, занимая весь Севастополь; ибо, под конец борьбы, по близости неприятеля и его адских огней, почти каждый день стоил для нас таких потерь, какие бывают только при больших сражениях, и потери эти не приносили нам никаких выгод, кроме возможности сказать, что мы и ныне стоим там же, где стояли вчера и сначала. Теперь же драгоценная выгода для нас уже в том, что мы не терпим никаких потерь, потому что теперь между нами и врагами нашими пролив морской. Прежде пролив сей постоянно вредил нам, ибо отделял нас от собственной рати нашей, которая, не помещаясь в южной части города, стояла за ним; а теперь он же служит нам вместо ограды от врагов, избавляя нас со стороны их от всякой внезапности, в предупреждение коей мы должны были целый год, так сказать, не смыкать глаз. И когда нам от перемены таким образом видимо получшело, врагу, напротив, от того же самого видимо похужело. Ибо он стоит теперь там, где стояли мы; и если не столь много терпит, как терпели мы, то терпит, однако же, гораздо более, нежели должны терпеть теперь мы, ибо он стоит внизу, перед нами, а мы вверху, над ним, и можем тревожить его, как он непрестанно тревожил нас.
И вот, храбрые воины наши, показав мужественно, в продолжение целого года, врагу, что значила в руках их эта самая слабая и неукрепленная часть и извлекши из нее для себя всю выгоду, а для врага - весь вред, наконец уступили ему теперь оную, перейдя на ту самую северную сторону, которую, как мы сказали, он в самом начале признавал уже за сильнейшую и неудобоприступную, и какой действительно сделалась она теперь, после новых укреплений ее в продолжение целого прошедшего года.
Можете судить после сего сами, велико ли торжество для врагов наших эта произвольная уступка им худшей, и избитой уже со всех сторон части Севастополя, и наше перемещение из нее в часть безопаснейшую и крепчайшую...
В самом деле, что это за победа, что мнимый победитель не смеет сделать ни одного шага за побежденными и даже боится вступить на их место? Что это за победа, стоившая гораздо менее жертв побежденному, нежели победившему? Что это за победа, после коей победителю стало хуже, а побежденному лучше и выгоднее? Если кто может с большим правом быть довольным окончанием борьбы Севастопольской в том виде, как она кончилась ныне, то Россия, для коей имя Севастополя сделалось отселе именем славы Отечественной,
"Но после нашего отступления из южного Севастополя полуостров Крымский начал подлежать особенной опасности...". Так действительно мнится некоторым из нас и такое точно значение сему событию стараются особенно придать враги наши; но я, признаюсь, сколько ни размышляю, не могу видеть, откуда происходила бы эта опасность. Разве Крым был доселе свободен от неприятеля, потому что Севастополь был за нами? Нет, он был, и будет свободен, хотя бы вовсе не было Севастополя.
А враг, напротив, принужден теперь защищать противу нас эти самые развалины, ожидать непрестанного нападения на себя и, таким образом, быть занятым и мучимым по-прежнему, не имея возможности действовать с силой в других местах полуострова, без того, чтобы не подвергнуть себя опасности быть выгнанным даже из старого гнезда своего. Но если бы, вопреки благоразумию, и вздумал он, не сразив предварительно стоящей против него рати нашей, послать часть своих войск в другие места Крымского полуострова, то мы разве не можем сделать того же? Да лучше сказать - нам и не нужно сего делать, то есть отделять от главной рати какие-либо части и направлять их в другие места противу врага, ибо во всех сих местах, благодаря мудрому попечению Монарха, есть уже кому отразить и поразить врагов при их появлении.
После сего, если уже опасаться кому-либо теперь, то скорее враг должен опасаться нас, нежели мы его. Почему? Потому что мы дома, а он вдали от отечества; мы на суше, а он, большей частью, на море, этой непостоянной, и в настоящую пору года такой бурной стихии; мы с удалением из южного Севастополя вышли из темницы и, можно сказать, из пещи огненной, а он вошел в нее вместо нас, хотя уже в полупотухшую; мы, по оставлении Севастополя, получили свободу действовать где и как нам угодно, а враг по-прежнему остался прикован к своему месту, ибо он не может отделиться от моря, как единственного своего основания и опоры; мы, кроме подходящей к нам рати, ожидаем еще наших естественных и грозных союзников, мраза (мороза) и снегов, а он, несмотря на получаемые подкрепления, не может не трепетать при одной мысли о нашей зиме...
"Но с южным Севастополем остался за неприятелем и пролив морской, служивший местом пристанища для наших морских сил на юге". Кто сказал это?.. Нет, пролив сей если не за нами, то и не за врагом, а более за нами, нежели за ним. Доказательство - что целый многочисленный флот неприятельский стоит перед сим заливом как оглашенный и не может войти в него, хотя именно этого крайне хотелось ему, и ради тщеславия, и по причине выгод; не может войти потому, что пролив сей, кроме того что прегражден для врагов потоплением среди него в прошедшем еще году судов наших, он же с северного берега своего, где стоим теперь мы, так укреплен от нас огнеметными твердынями, что враг и на краткое время не может приблизиться к ним, не подвергаясь великим потерям.