Страница 90 из 169
Наконец, благотворительность христианская, по слову Апостола, должна происходить от веры нелицемерныя (1 Тим. 1; 5). Есть предрассудок (жалкое исчадие объюродевшей мудрости!) делать добро ближним, не думая о Боге. Особенно имя Спасителя, произносимое бедными, кажется тяжелым для изнеженного слуха некоторых. Стыд самый постыдный! Кому же иному и должны быть посвящены наши малые благотворения, как не Тому, Кто пролил за нас всю Кровь Свою? Довольно, что мы забываем о Спасителе нашем, когда грешим; будем ли изгонять Его из нашей памяти и уст даже в то время, когда по видимому делаем добро? И что приобретает любовь к ближним, отлучаясь, по неразумию своему, от любви к Богу? Одну слабость, сухость и непостоянство. Только святая вера производит героев любви к ближним; только Моисеи и Павлы молились быть изглажденными из книги живота, дабы внесены были в оную имена братий их (ср.: Исх. 32; 32. Рим. 9; 1-3). Природа человеческая и мудрость земная никогда не производили и не произведут такого [самопожертвования].
И куда сам собою невольно устремляется взор бедного по получении неожиданной помощи? Не к Небу ли? Кто же будет столько жестокосерд, чтобы захотел остановить на своем или чьем-либо лице благодарный взор, ищущий лица Отца Небесного? Но он будет остановлен и обратится долу, если благо-творимый увидит, что благотворящий сам не расположен взирать на Небо.
Не услышится искренняя молитва благодарности и в таком случае, когда видно будет, что истинная вера в благотворителе заменяется ее личиной. Око бедности острозрительно; ничто не помешает ему распознать действительного ангела милосердия, приходящего во имя Божие, от пышного служителя гордости житейской, который сам хочет являться божеством для милуемого им человечества.
Таким образом, чистое сердце есть родитель, благая совесть - воспитатель и руководитель, а нелицемерная вера - утверждение и венец истинной благотворительности.
Коснемся несколько и трудностей благого дела, ныне предначинаемого.
Добрые дела представляются иногда слишком легкими и воображение может обещать себе от них одни приятности духа и наслаждения сердца. Добро точно таково - по природе своей, но не нашей. Наша падшая природа любит более рассуждать о подвигах добродетели, нежели подвизаться для нее; более любоваться ею издали и вчуже, нежели вблизи, возложив на нее собственную руку; более замышлять и начинать благое, нежели успешно производить и совершать. Памятуя это, истинный благотворитель не удивится, если скоро пройдет первая приятность, всегда сопутствующая началу доброго дела; не охладеет в ревности, если на пути человеколюбия сретит потом терния и волчцы. Среди поля ли бедности искать одних роз и наслаждений?
Не оскорбится любовь христианская даже и тем, если между бедствующими собратиями будет сретать иногда невежество, нечистоту нравов, недостаток искренности, даже неблагодарность и злость. Чего и ожидать лучшего среди тесноты и убожества, когда сам Соломон опасался и некогда от них за свою добродетель? (ср.: Притч. 30; 9). И разве лучшее сретают Ангелы Божий, нисходя в наш мир, среди нас самих? Чего бы не могли сказать они, если бы захотели, против нас, возвращаясь к Престолу благодати? Благодеяния человечеству часто должны иметь целью пробудить самое чувство человечества, подавленное нуждами. Пусть лишенные этого чувства из образа наших благотворений узнают, что значит быть человеком и христианином.
Требуется немало от истинного благотворителя. Но разве мы сами меньшего требуем у общего нашего Благотворителя, Иже еси на небесех! (Мф. 6; 9). Ах, мы все, в свою череду, бедные, все, кто бы мы ни были, осужденные на смерть преступники закона Божия! В таком ли состоянии гордиться нашими преимуществами? Почитать себя выше других? Считаться титлами и достоинствами? Напротив, не величайшая ли милость, что всем нам позволено искупать грехи наши милостынями? Не драгоценное ли право, что все мы можем в лице наших братий служить будущему нашему Судии и Господу? Ты чувствуешь отвращение идти к человеку, лежащему на гноище? Но может быть, это второй Иов, искушаемый в своей добродетели? - Твоя чувствительность колеблется преклониться с утешением к одру болящего? Но может быть, это новый Лазарь, у которого не один богач будет просить некогда капли воды для устужения языка своего? Кто бы ни был бедный, довольно для тебя того, что ты, идя к нему, идешь к Самому Христу, Который говорит: Мне сотвористе (Мф. 25; 40)! Никто не откажется, а всякий поспешит на зов царя, в какое бы место он ни призывал. Отречемся ли, когда Сам Царь Небесный зовет нас в хижину или к одру болящего? С царем беседовать всякий поставит за честь, хотя бы он почему-либо сокрыл себя под рубищами. У Царя ли Небесного рубища могут отнять в очах наших все достоинство?
Не будем взирать на то, что пред нами, а на будущее; не на временное, а на вечное; не на себя, а на своего Спасителя, - и низкий кров бедного обратится для нас в храм, простое действие любви - в священнодействие, труд - в сладость и награду.
Бог же всякия любви и щедрот, обнищавший всех нас ради, да мы нищетою Его обогатимся, начавший дело благо в нас, Той Сам да утвердит и да совершит его благодатью Своею! Аминь.
VI. СЛОВА НАДГРОБНЫЕ
Слово* при погребении ее сиятельства двора его императорского величества обер-гофмейстерины, кавалерственной Ордена святой великомученицы Екатерины дамы 1-го класса, графини Александры Васильевны Браницкой, сказанное 20 августа 1838 г.
* Произнесено в домовой ее церкви, что в парке Александрия под Киевом. Парк был посажен и назван в честь А.В. Браницкой. А.В. Браницкая (1754 - 15 августа 1838) принадлежала к одному из богатейших и знатнейших родов России. При этом отличительной чертой жизни графини была ее благотворительность: более 200 тысяч рублей она пожертвовала на выкуп должников, которые обещались до конца ее жизни молчать об этом. По ее завещанию 97 тысяч крепостных должны были получать ежегодно пособие с положенных под проценты в банк 300 тысяч рублей. (Прим. ред.)
Приидите, последнее целование дадим, братие, умершей... благодаряще Бога
Как ни печально приглашение сие, долг настоящего служения моего велит обратить его к вам, сродники и друзья сетующие. Всему чреда. Было время лобзаниям первым, наступил час и последнему. Препроводив дух почившей к Отцу духов, надобно, наконец, препроводить и тело ее в матерние недра земли. Таков предел бытия нашего! Кто положил его? Мы сами. Бог смерти не сотвори (Прем. 1; 13). От Источника жизни могло ли истечь что-либо, кроме жизни? И мы вполне наслаждались ею: чего недоставало прародителям нашим, возвеличенным образом Божиим? Оставалось только, переходя от совершенства к совершенству, идти горе, к своему Первообразу - Богу, для вечного блаженства в Нем. Но прельщенные змием, мы внезапно, с высоты богоподобия, ринулись долу - за плодами от древа смерти, и дерзостно вкусили "безсловесныя снеди" (Великий покаянный канон, ст. 3)! После того что оставалось Правосудию Небесному, как не предать нас делам собственных рук наших? - И преданы! С тех пор тление и смерть собирают оброки со всех сынов Адама, и будут собирать, доколе самое тленное наше не облечется нетлением, самое мертвенное наше не будет пожерто животом.
Как, однако же, был милосерд к нам Господь в самом гневе Своем на нас! От нас взято назад бессмертие телесное, которым мы не умели воспользоваться, и которое, оставленное за нами - падшими, довело бы нас до неисцельного ожесточения во грехе, а оставлено бессмертие по душе и духу, посредством которого, с помощью благодати, мы опять можем достигнуть первобытного совершенства. Мы лишаемся земной жизни, - но какой? которая с продолжением времени сама становится в тягость, а продолженная в таком виде навсегда составила бы, наконец, ужасное мучение. И навсегда ли лишаемся жизни в теле? Нет, а только до уреченного времени, доколе не наступит день всеобщего пакибытия и воскресения: ложимся во гроб, как ложатся, раздевшись, на одр с тем, чтобы, пробудившись, надеть новую одежду, приготовленную для нас во время нашего сна. Оставляем, умирая, радости жизни? Но какие радости? Большей частью мутные, скоропреходящие, изнурительные, растворенные горестью и нередко зловредные для души и тела, которые с продолжением времени престали бы вовсе увеселять и питать нас, как детские игрушки не имеют никакой цены для людей взрослых.