Собрание сочинение. Том 3. Слово о смерти. Слово о человеке

— Должно нам заботиться, и с обильными ежедневными слезами помышлять о том, сколь свирепый, сколь страшный князь мира сего придет в день кончины нашей, отыс­кивая в нас дела свои, если он приходил даже к Госпо­ду, умирающему плотью, и отыскивал чего-либо в Том, в Ком не мог найти ничего».

«Итак! Что будем говорить, что делать мы, несчаст­ные, которые впали в бесчисленные грехи? Что скажем врагу, отыскивающему и находящему много своего в нас, если не то только, что у нас есть известное прибе­жище и твердая надежда, потому что мы одно соверши­ли вместе с Тем, в Ком князь мира сего и отыскивал что-либо свое и не мог найти чего-либо своего? Потому что Он только свободен среди умерших (Пс.87:5,6), потому что мы разрешаемся от рабства греховного к истинной сво­боде, соединяясь с Тем, Кто свободен один. Известно, — и мы не можем отвергать, но искренно признаемся, — что князь мира сего имеет в нас многое; но, несмотря на то, он уже не имеет силы похищать нас во время смерти нашей, потому что мы соделались членами Того, в Ком тот не имеет ничего» [200].

«Некоторая монахиня, по имени Редемпта, имела двух учениц, из которых одна называлась Ромулой. Ро­мула была поражена параличом и в совершенном рас­слаблении лежала на постели в продолжение многих лет, перенося болезнь с терпением и занимаясь тща­тельно молитвой. В одну ночь Ромула внезапно при­звала к себе Редемпту словами: мать моя! Подойди ко мне, мать моя! Подойди ко мне. Немедленно подошла Редемпта к одру болящей, пригласив с собой и другую ученицу. Когда они, среди ночи, стояли у постели, на которой лежала Ромула, — свет с неба наполнил все пространство кельи и засиял блеск толикой славы, что сердца предстоящих проник неизреченным ужасом. Они услышали звуки как бы от какого входящего мно­жества; дверь кельи потряслась, как бы от напора тол­пы, спешившей войти. Ощущая множество входящих, от чрезвычайного страха и света не могли видеть ни­чего: сжимал глаза их и страх, и ослепляла яркость непомерного света. За явлением света немедленно последовала воня дивного благоухания, и душу их, уст­рашенную явившимся светом, успокоила приятность запаха. Но когда они не могли выносить, тогда Ромула начала ласковым голосом утешать трепещущую Редем­пту, свою наставницу, говоря: мать моя! Не бойся: я еще не умираю. Когда она повторяла это, явивший­ся свет исчезал мало-помалу, — последовавшее за ним благоухание осталось.

Таким образом прошел второй и третий день; воня распространившегося благоухания оставалась. На четвертую ночь Ромула опять пригла­сила к себе свою наставницу. По приближении ее она попросила напутствия и получила его. Редемпта и дру­гая ученица еще не успели отойти от постели болящей, как внезапно на улице, пред ее дверями, услышались два хора Ангелов, причем, как удостоверяли монахини, было явно различие полов по голосам. Мужи начина­ли пение псалмов; жены вторили им. Когда пред дверь­ми кельи совершилось это небесное погребальное пес­нопение, тогда святая душа разлучилась от тела. Когда она была возносима на небо, то чем выше возвыша­лись хоры поющих, тем песнопение становилось ме­нее слышным. Когда на высоте окончились звуки пес­нопения: тогда прекратилось и благоухание. Святой Григорий знал этих монахинь лично» [201].

«Ангельский дух описуем; но самый верховный Дух, Который есть Бог, неописуем» [202].

Представленные извлечения из святых отцов, ука­занных западным писателем, решительно определяют учение этих отцов о духах. Извлечения свидетельству­ют: 1) что учение отцов о духах тождественно с уче­нием Священного Писания; 2) что учение о духах, изло­женное в Православном Богословии, тождественно с учением Священного Писания и святых отцов; 3) что приписываемое западным писателем отцам учение о совершенной духовности и невещественности сотво­ренных духов наравне с совершенной невещественностью и духовностью Бога приписано несправедливо.

Западный писатель говорит, что на отцов Церкви имела влияние языческая философия и вообще совре­менная ученость. Справедливо, но только по отноше­нию к некоторым отцам и к некоторым, весьма немногим предметам. Это было замечено и дана православ­ным читателям должная предосторожность [203]. В насто­ящее время всякий, изучающий должным образом от­цов, имевших ученость мира сего, может видеть, в чем они платили неизбежную дань как современным поня­тиям общества человеческого, так и понятиям, почер­пнутым из науки в том состоянии, в каком она препо­давалась в их время. Этого нельзя сказать о писателях Священного Писания. Эти лица просвещены были единственно Святым Духом. Так же преподобный Ан­тоний Великий был неграмотный; очистив себя благо­честивым подвигом, он соделался обителью Бога и возвестил учение о духах сообразно тому, как духи были открыты ему Богом. Муж ученый, патриарх, свя­той Афанасий Великий, хотя был также мужем благо­датным, однако признал более основательным препо­дать Церкви учение о духах так, как оно сообщено было ему Антонием, имевшим опытное знание, неже­ли написать о них сочинение, заимствованное из чте­ния, своих умствований и, может быть, опытов немно­гих и недостаточных, каковыми эти опыты должны быть по занятиям святителя [204]. Поведание о духах свя­того Антония Великого просто, естественно, ясно!

Между тем оно сообщает познание столько подробное и определенное, какого никак не могли бы сообщить все ученые на основании своей учености. Познания о веществе должны быть подтверждены опытом. Одним суждением невозможно доходить до познаний точных, верных. Часто суждение, представляющееся по наруж­ности безошибочным, будучи проверено опытом, ока­зывается ошибочным. Суждения, не подтвержденные опытом, как бы ни казались правдоподобными, как бы ни были изложены великолепно, суть только положе­ния и предположения, а не истина. Таков приговор науки. Он основан на истории наук, объясняющих ве­щество; он основан на бесчисленных опытах: нет для него отмены, нет против него голоса. Голос, подавае­мый невежеством или произвольной игрой воображе­ния, не имеет никакого значения пред судом науки. Какое значение в науке имеет учение Декарта о духах? — Учение это не есть положительный, доказанный вы­вод, полученный путем науки. Учение это — гипотеза, или предположение. Гипотеза допускается в естествен­ных науках не как учение достоверное, но как учение, усиливающееся дать о предмете определенное поня­тие, которого наука не может еще выработать закон­ным путем своим. По этой причине наука, доколе не получит точного знания о предмете, придерживается гипотезы, как объясняющей предмет, отнюдь не вверяясь ей. Она отвергает гипотезу, только что факты нач­нут доказывать неправильность гипотезы.

Так знамени­тый Франклин придумал гипотезу для объяснения элек­тричества. Когда наука выработала факты, противоре­чащие Франклиновой гипотезе, тогда гипотеза была от­вергнута наукой, соделалась принадлежностью истории науки. Что же такое была гипотеза Франклина? Игра ума даровитого, обогащенного многими познаниями о естественных науках, — игра ума, и только. На основании новых фактов Симмер придумал свою гипотезу, так как наука не выработала точного знания об электричестве. Но при дальнейшем труде науки и Симмерова гипотеза получила одно достоинство с Франклиновой. При всем этом составление гипотез никак не отвергается наукой, как труд, способствующий к развитию науки. Удачно придуманная гипотеза может перейти в учение, когда будет положительно доказана. Такой должна быть по всем признакам, по крайней мере в значительной сте­пени, новейшая гипотеза о свете.

Что такое гипотеза Декарта о духах? Это сочинен­ное им учение, игра его ума, опиравшегося на совре­менные ему познания. Гипотеза Декарта совершенно опровергается наукой в настоящем ее развитии. Опро­вергают ее и факты, как доставленные Православной Церковью, так и враждебными Церкви средствами, магией, магнетизмом, спиритизмом. Декарт видит между грубым веществом и сотворенными духами ре­шительную противоположность. Наука видит не проти­воположность, а постепенность и сродство. То, что огра­ниченный предмет не подлежит нашим телесным чув­ствам и нашему постижению, никак не дает ему права на свойства, принадлежащие предмету неограничен­ному. Всякий ограниченный предмет может быть изоб­ражен числом. Хотя бы это число, по громадности сво­ей, было чуждо подчинения всякому действию челове­ка; однако оно пребывает числом, имеет все свойства прочих чисел и отличается от бесконечного бесконеч­ным различием.