Страница 15 из 220
И хоть в том хоре пе бывал Далольо [92],
Однак за таких сто мог сам Аполло [93].
Коротко сказать: все чувства телесны
Услаждали там сладости чудесны.
Тантал, сидячи, все смотрит умильно,
Все воздыхает, хоть всего обильно,
Все лицо морщит, страх трет его члены,
Трясевпцею будто пораженный.
Что за причина? Сверху сквозь хоромы
Ниспущен висит камень преогромный
Над саменькою его головою,
Не дает ему сидеть в покою.
Боится, бедпый, как себя порушит,
На власе висит, вот–вот в прах сокрушит.
Фабула[94]
Старичок некий Филарет в пустыпё
Проживал век свой в дубравной густыпё.
Молодец некий, Фнлидоном звался,
К бородатому старику пробрался,
Слыша от многих о нем предовольно,
Что пустынник свят и мудрости полный.
Как поздоровил честную седину,
«Здоров будь!», — сказал старик, — и ты, сыну».
«Не погневайся, отче милосердый,
Скажи мне, какой путь жизни свят и твердый?
Мать моя меня и отец оставил,
Давно я о них обеды отправил.
Ты мне вместо их будь уже родитель,
А будешь, если будешь, мне учитель».
«Я, сыну, и сам в мудрости есть скудный,
Знаю только, что путь сей жизни трудный».
«Сделай же милость, о седая главо.
Все буду помнить, я мех не дырявой».
«Опасно, сыну, с миром обиходься,
С миром, пока жизнь, надобно бороться.
Старайся с чужих случаев меж людом,
А не с своих бед познать добро с худом;
Например, видишь, что побили вора,
Учись с пего, что крадеж — беда скора;
Не братайся с тем, кто к добру не способный.
С преподобным, и будешь преподобный;
Паче ж делай не то, что ветрогоны,
Но то, что велят разума законы.
Кому нраЕится нрав сей сегосветпый,
Не возможет тот в свете не быть бедный».
Филпдон, впдя, что се не на руку
Старый плещет, вдруг почувствовал скуку.
«Благодарствую тебе, старик седовласый!»
«С богом, мой сынку!» Пошел восвояси.
«Свята се мудрость, однак не манерна»,
Сам себе мыслит. После, сыскав верна
По перью друга, принял марш в учены
Стороны, чтоб ум добыть совершенный.
Взяли молодца силою до пруса,
Когда он имел войну на француза.
А как дюжина годов миновала,
Домой Уликса [95] судьбина припхала.
Принял марш прямо в лес до Филарета,
Вспомянул его мудрые декреты.
«Спасайся, отче!» «Ты что за персона?»
«Помнишь ли, отче святой, Филидона?»
«Ах, коль же ты стал манерна фигура!»
«Замучила меня мирская буря!»
«На правом оке что то за затула?»
«Се мне вышибла контузию пуля».
«А то откуда на лбу страшна яма?»
«Треснуло ружье». «А то что два шрама
На щеке?» «Эту рану взял на бойке».
«Во фронте?» «О нет, в трактире в напойке».
«Так как прилеплен тебе шматок носа
Прилечен?» «Он был отсечен от француза».
«И по всем лицу мушкп?» «Се короста».
«Она, думаю, французска, не проста.
Ты теперь, сыну, и ходишь отменно?»
«Упал с лошади, выкрутил колено.
И кроме того лекари лечили,
Когда та болезнь позмикала [96] жилы».
«Чего ж ты плакать стал? Плач не поможет
Теперь уже». «О боже мой, боже,
Ах, помоги мне, отче святейший!»
«Не могу теперь, сыну любезнейший!
Не слушал тогда моего совета,
Проси ж теперь помощи у света».
Похвала астрономии
(Ex Ovidii «Fastis»)[97]
Счастливы, кои тщились еще в век старинный
Взвести ум выспрь и примечать звездных бегов чины.
Можно верить, что они, все земные здоры
Оставя, взошли сердцем в небесные горы.
Не отвлекло сердец их угодие плоти,
Ни воинские труды, ни штатские заботы,
Ни ветреная слава, нп праздные чести,
Ниже безмерных богатств приманчивы лести.
Придвинув пред очи нам, сделали известны
И подвергли под ум свой течения звездны.
Так‑то должно восходить на круги перегорны.
Не так, как исполины когдась богоборны.
Quid est virtus?[98]
Трудно покорить гнев и прочие страсти,
Трудно не отдать себя в плотские сласти,
Трудно от всех и туне снести укоризну,
Трудно оставить свою за Христа отчизну,
Трудно взять от земли ум на горы небесны,
Трудно не потопиться в мира сего бездне.
Кто может победить всю сию злобу древню.
Се царь — властитель крепок чрез силу душевну.
Разговор о премудрости
Мудрость и человек
Человек. Любезная сестра иль как тебя назвать?
Доброты всякой ты и стройности ты мать.
Скажи мне имя ты, скажи свое сама;
Ведь всяка без тебя дурна у нас дума.
Мудрость. У греков звалась я София в древний век,
А мудростью зовет всяк русский человек,
Но римлянин меня Минервою назвал,
А христианин добр Христом мне имя дал [99].
Человек. Скажи, живешь ли ты и в хинских сторонах?[100]
Мудрость. Уже мне имя там в других стоит словах.
Человек. Так ты и в варварских ведь сторонах живешь?
Мудрость. Куда ты мне, друг мой, нелепую поешь?
Ведь без меня, друг мой, одной черте не быть?
И как же мне, скажи, меж хинцами не жить,
Где ночь и день живет, где лето и весна,
Я правлю это все с моим отцом одна.
Человек. Скажи ж, кто твой отец? Не гневайсь на глупца.
Мудрость. Познай вперед меня, познаешь и отца.
Человек. А с хинцами ты как обходишься, открой?
Мудрость. Так точно, как и здесь: смотрю, кто мой, тот мой.
Человек. Там только ведь одни погибшие живут?
Мудрость. Сестра вам это лжет так точно, как и тут.
Человек. А разве ж есть сестра твоя?
Мудрость. Да, у меня.
Сестра моя родна, точно ночь у дня.
Человек. И лжет она всегда, хотя одной родни?
Мудрость. Ведь одного отца, но дети не одни.
Человек. Зовут же как?
Мудрость. Ей сто имен. Она,
Однак, у россиян есть бестолковщина.
Человек. С рогами ли она?
Мудрость. Дурак!
Человек. Иль с бородой?
Иль в клобуке?
Мудрость. Ты врешь! Она войдет п в твой
Состав, если хотишь. Ах ты! Исчезни прочь!
Ведь я возле тебя, как возле света почь.
[Человек]. Исчезни лучше ты! Беги с моих прочь глаз!
Ведь глупа ты сама, если в обман далась.
Чего здесь не слыхать нигде, ты все врешь
И, подлинно сказать, нелепую поешь.
Родился здесь народ и воспитан не так,
Чтоб диких мог твоих охотно слушать врак.
Чуть разве сыщется один или другой,
Чтоб мог понравиться сей дикий замысл
твой.
О святой вечери, или о вечности[101]
Телом ты зришь хлеб и вино, но умом усматривается то,
Что скрывается под видом тела — сам бог.
Кто скрыт, тот остается; что является, то сон и тень.
Итак, то, что скрыто, есть вещь: то, что является, ничто.
Является эта великая машина мира, но она сновидение
и тень.
Вещь и истинно сущее то, что скрыто под этим звуком.
Так, при закате солнца, когда дуб отбрасывает тень,
Тень хотя и велика, однако она не дерево.
Зачем же мы следуем плоти, говоря, что она видимость,
но не сущность?
Почему мы бежим смерти? Смерть нас скроет.
А если скроет, то позволит по–настоящему существовать.
Именно вещь скрыта, одна лишь тень является.
Вставай скорее, о мой верный разум! Поднимись от теней!
Уже укрепленный, ты обрел силу; уже наполненный светом,
ты видишь.
Иди вперед, мой свет! За тобой пусть этот спутник следует.
Это душа, которая посвящает тебе свою волю.
Ты солнечный луч, и тебя, скрытого, не подавляет тень.
Без тебя нет ни одной вещи, и ни одна тень не является.
Ты — вещь и тело теней; но вещам ты тень.
Через тебя любая вещь обладает своим бытием.
Итак, ты скрыта в прелестном облике, обнаруживаясь
в тенях,
И в скрытом обнаруживаешь прелестный облик,
А там, где не обретаешь привлекательный облик,
Существо или вещь перестает быть тем, чем было.
Когда бежишь, ты не убегаешь; когда перестаешь, ты
обретаешь бытие,
Ты снова открываешься как новая форма.
Зачем играешь с моим умом, святой изменчивый змей?
Убегая, ты остаешься и, оставаясь, убегаешь.
То скрываешься, то являешься тенью вещей, открываясь
в них.
Когда убегаешь, без тебя, однако, ничего не может
случиться.
Таково изображение в разных зеркалах, если сто зеркал
расположить вокруг.
Принимая тебя, я тебя не беру, возвращая, удерживаю.
Разделяясь на части, остаешься, однако, при этом целым.
Все тебя берут, но ты никогда не расходуешься;
Тебя все принимают, но ты не можешь принадлежать
никому.
Никому не принадлежа, для всех остаешься одним
и тем же.
Чем больше меня насыщаешь, тем больше я чувствую
голод.
Ты — пища; теперь нужно, чтоб ты, скрытый, был мне
причастен,
Для детей же достаточно одной твоей тени.
О изменчивая змея! Скрываешься, как крючок в приманке,
Дабы неразумных детей вовлекать в свое царство!
Хвалю твои ухищрения, лобызаю твои эти козни,
II через твою святость святою также становится твоя тень.
Когда рыбка поймана, она уже не нуждается в приманке;