Страница 167 из 220
Боги, может быть, дадут возможность увидеться с тобою.
Если же вышним будет угодно другое, мы, однако, верно будем хранить память о тебе.
Прими то, чем всегда оканчивается письмо, чего не лишен и тот, кто тебе его посылает: здоровья! 1758 г., августа 22, из деревни Кавраи
R EVER END ISSIMO SACRO SANCTO IN CHR1STO PATRE GERVASIO CARMEN APOBATERION [1111], ИЛИ
ОТХОДНАЯ ПЕСНЬ
Едешь, хочешь нас оставить? Едь же весел, целый, здравый, Будь тебе ветры погодны, Тихи, жарки, не холодны; Счастливый твой путь Везде отсель будь! Путние исчезните страхи, Лягте, подорожны прахи, Скоропослушные кони Да несут, как по долони, Счастливым следом, Как гладеньким льдом! Облака, пройдите вы, неверны! Г1е сольете дождей чрезмерных! Жар не обожги полуденный, Светом луны озаренный; Счастливо сей путь Повсюду в ночь будь! Тот твои управит ноги, Кто дал землю и дороги, Бодро сидяще высоко, Путь твой хранящее око. Счастит сей отход Благословит вход! Здравствуй сторона счастлива! Примешь мужа добротлпва. Брось завистливые нравы! Верен есть познавий.
Счастлив на степень, Конец на блажен!
К Кириллу[1112]
rvTjSie [1113] друг, очаровательный Кирилл!
Как? Ты не можешь поверить, чтобы у меня для тебя недоставало слов? Недостает. Однако я решил немного поболтать с Кириллом. Мы послали тебе одно вслед за другим три письмеца, в которых не было, как говорится, ничего священного, кроме обычных пустяков, кроме ничтожных безделиц. Чего иного должен ты ожидать от того, кто всего себя навсегда посвятил музам, как не то, что имеет отношение исключительно к совершенству души? Ты говоришь, что я обещаю чудесное. Так оно и есть, мой друг, если ты посмотришь на мою душу и желания, хотя не всегда желаемое осуществляется. Что касается меня, то пусть другие заботятся о золоте, о почестях, о сардана- паловых пирах [1114] и низменных наслаждениях; пусть ищут они народного расположения, славы, благоволения вельмож; пусть получат они эти, как они думают, сокровища, я им не завидую, лишь бы у меня были духовные богатства, и тот хлеб духовный, и та одежда, без которой нельзя войти в весьма украшенный чертог жениха. Все мои силы, всю свою волю я сюда направляю: да удалится всякая плоть! Павел возглашает: xi rcdvxa вС^исш^, ха! f^oojxai Ex6j3aXa elvai, tva Xpiaxov хгрЦаю [1115]. Я также крпчу: 8twxu> 8s ei xat xaxaXa(3iD [1116].
Однако в великом достаточно и желать.
Но ты желаешь, чтоб я яснее показал свою душу? Изволь: я все оставляю и оставил, имея в виду в течение всей своей жизни делать только одно: понять, что такое смерть Христа, что означает воскресение. Ибо никто не может воскреснуть с Христом, если прежде не умрет с ним. Ты скажешь: подлинно ты медлителен, если ты до сих пор не знаешь, что такое воскресение и смерть господа, тогда как это известно женщинам, детям, всем и каждому. Конечно, это так, мой Кирилл: я медлителен и вял вместе с Павлом, который поет: xa rcxvxa ё-^илш&т^ хоо fvajvat aaxov xai xtjv Suvajitv zr^ avaoxdaecoi; aaxou xai x*r]v xotvomav xojv TCa9ir](jt, a: x(ov auxou [1117]. Какое это имеет значение? Взвесь, о чем он говорит. Что значит ^vomt auxov, xat xtjV Suvajxtv xyjs avaaxaaetoi; auxoa [1118]? Если не познать Христа и силу воскресения его? О, жалкая тупость наша!
Мы воображаем, что находимся в крепости Священного писания, и, может быть, не знаем, что такое быть крещеным, что значит вкушать от священной трапезы. Если это по своему буквальному смыслу, как обычно думают, понятно, то к чему было говорить о таинствах? Разве не глупо непонятным и тайным называть то, что всем ясно, даже простецу? Древние фарисеи и книжники обольщали себя тем, что понимают закон Мойсея, и, однако, были названы Христом слепыми. TU *уар ерш vouv xupiou? [1119]Это действительно говорит Павел о Священном писании, в котором разум божий скрывается, закрыт, недоступен, запечатлен. И кто же снимет печать?
Вот ты слышишь, мой дражайший Кирилл, что имеет в виду, к чему стремится и чего желает моя душа, чтобы тебе не спрашивать о том, чем я занимаюсь. Но узнай о том, что меня особенно поразило в Сенеке, навостри уши. Ты делаешь самое лучшее и для тебя спасительное дело, если, как ты пишешь, твердо идешь по пути здравого разума: как глупо выпрашивать то, чего можешь сам достигнуть. Не требуется воздевать к небу руки, не нужно упрашивать стража храма допустить нас до ушей статуи, дабы нас могли лучше слышать. Бог подле тебя с тобою есть, в тебе есть. «Я так говорю, Люцилий; внутри нас находится священный дух, наблюдатель и страж наших зол и благ: как мы с ним обращаемся, так и он обращается с нами. Добрый муж без бога — никто» [1120]. О Кирилл! Не кажется ли тебе это громом с третьего неба? Не из того ли это числа, что людям, то есть преданным плоти и миру, нельзя сообщать? Вот моя беседа. Будь здоров и воздай мне любовью за мою любовь!
Июля 19, в Старице
96
К Ф. А. Жебокрицкому[1121]
Дражайший юноша, мой Федор!
Сегодня ты напрасно бы стал ждать от меня чего‑либо другого, кроме пустяков. Во–первых, я занят, и, затем, ум мой не так настроен. К тому же, пока я это спокойно пишу, один болтун мелет мне в ухо всякий вздор, несмотря на мое негодование и мою занятость, и нет Аполлона, который бы меня от него защитил, как он защитил Горация [1122]. Поздно вечером Гриша возвестил, что есть сообщение — на следующий день рано утром он должен отправиться. Вопреки моему каждодневному обыкновению я при свете лампы приготовил два письма. Ибо и ночь теперь коротка, и глазами я страдаю, и имею обыкновение, и вынужден вставать рано. Почему ты до сих пор молчишь? Что касается меня, то я ранее писал тебе, если с луч… Если ты болеешь телом, люди тебя назовут несчастным, но не я. Если ты твердо идешь путем, которым начал идти, то, по нашему расчету, ты блажен. Иди, следуй, смотри по сторонам, смотри вперед, ищи, стучись, настаивай, но упорно и настойчиво: царство небесное, как девственность, любит, чтобы его брали силой. Кто‑нибудь ослабевает? — Ты укрепляйся. Кто‑нибудь оскорбляется? — Сноси обиду. Кто‑нибудь приходит в отчаяние? — Твердо держись за якорь. О, счастлив тот, кто вступил на путь too xupioo [1123]. Но трижды, четырежды блажен тот, кто упорно по нему следует. Одна i\ utcojjlovt] [1124] примет награду венца. Одна, но, увы, почти никто подлинно и серьезно не следует по этой направляющей линии.
Ни один философ, ни один художник так не одинок, так не предоставлен самому себе, как тот, который учит о вечной жизни. Появление такого t3xtovo; [1125] мир осмеивает, мудрецы называют глупым, монахи под маской благочестия преследуют, еретики, хитро перетолковывая, опровергают, юноши избегают, старики гнушаются, цари притесняют, бедные презирают; и не кажется ли он тебе каким‑то шутовским царем? Но он знает своих и знает, для кого он воскресает. Какой бесчестный человек не видит его живым? Но кто, кроме избранных, видит его воскресшим? /О глубина и проч.^, и проч. Но будь здоров, мой дражайший!
Твой во господе Григорий Сковорода 22 апреля, из Харькова
97
К Василию Максимовичу[1126]
Любезный друг Василий Максимович!
Слава человеку неоцененное есть сокровище. Справедливо мы делаем, что богатство, честно собранное, сохраняем или похищенное выискиваем. Та же справедливость требует от нас, дабы мы честными делами наживали и сохраняли себе славу, а похищенную клеветничьими когтями опять возвратить себе старались. Вы, друг мой, думаю, поверите, сколь злобных я имею оглагольников. Если бы они обычные мне беззакония приписывали, сносно бы было. Но сии немилосердники столь неограниченным ды- шут на меня языковредием, что кроме чрезвычайной моих нравов порчи, от них проповедуемой, делают меня душегу- бителем, или еретиком, и по сей причине запрещают под- командным своим слушать мои разговоры. Сего я не терпя, сделал краткое очищение, которое Вам, другу моему, посылаю. Оно хотя лаятельных их челюстей заградить не может, однако, думаю, понесколько сделает косноязычными, дабы незлобивые и правые сердца меньше от сего соблазнов претерпевали.
Друг Ваш Григорий Сковорода
Во–первых, говоря, будто я некоторым молодцам внушал, что сия или другая какая человеческой жизни стать вредна и неблагополучна и, напротив того, некоторым статьям существенное приписывал блаженство. Но можно ли мне быть столь безумного и вредного мнения? Которые внутренне меня спознали, те довольно уверены, что я о сем имею мнение с Максимом Святым [1127]. Он говорит, что нет нигде злости, ни в чем, никогда. Как же так, если видим, что почти везде одна злость? Он учит, что злость не что иное, только те ж от бога созданные благие вещи, приведенные кем‑то в беспорядок. Вот, например, наложил кто на голову сапог, а на ноги шапку. Беспорядок зол подлинно, но, чтоб шапка или сапоги жизни человеческой не полезны были, кто скажет? А сколько я приметил, то сей беспорядок по большей части зависит от рассуждения времени, места, меры и персоны. Например, в горячий летний полдень без достойного резона шубу таскать; заснул ли кто безвременно и безмерно или не на месте, хулы достойна непорядочность, но не сон или гнев; все бо есть благое. И разве я не понимаю, что мудрые люди житие человеческое уподобили комедиальным играм? Можно сказать, что ты этой персоны по природе удачно представить в театре не можешь. Но можно ли сказать, что та или другая персона комедии вредна, если благоразумной сочинитель ее определил?