Страница 177 из 220
2. Заметки. Здесь следует отмечать все, что не относится к истории, однако (заметь различие от предыдущего вида) выписывается немного подробнее. Сюда относятся преимущественно обычаи прежнего времени, эпитафии, замечательные описания, изречения, или высказывания, объясняемые более подробно, редкое, замечательное, новое, древнее. Однако, как я сказал, это не относится к истории и выписывается несколько подробнее.
3. Исторические выписки. Сюда следует относить все, что представляет собою историю, или, как говорят дети, пример, — выписывается ли эта история довольно подробно или нет. К этим трем классам должен быть составлен тройной указатель в виде отдельной книги.
Как делать краткие выдержки?
Берутся две четвертинки бумаги, сложенной, как говорят книготорговцы, в четвертую долю листа, вкладываются одна в другую; они должны иметь несколько более широкие поля. Вначале сделай заглавие: «Краткие выдержки». Когда две такие четвертинки заполнишь, присоединяй к ним все новые в зависимости от того, сколько ты будешь делать выписок. Так это дело может продолжаться без конца без лишнего расхода бумаги. Заглавие выдержек следует одно за другим без соблюдения какого‑либо порядка, например:
Слези и все, что к ним относится. О них Цезарь Ба- роний, том II, от 253 г. № 8 и от 254 г. № 55 [1208]. «В глаза полого идола Тамуза залит свинец и внутри огонь, так что казалось, будто идол плачет». О слезах первая беседа Златоуста [1209] в праздник богоявления. Изысканно сказано: «Слишком дорого стоит смех, если он связан с потерей чести». Дева–мученица Юлиана слезами погасила костер. Марцелл, взяв с бою Сиракузы, заплакал (Валерий, 5, 1…) [1210]. Юлий Цезарь пролил слезы над головою своего врага Помпея (там же). Слезы — самая действенная речь (Мальдонат, в гл. И) [1211]. Иоанн о слезах Ксеркса (Валерий, книга 9, гл. 13). Слезы вдов из глаз поднимаются к небесам (Экклезиаст, гл. 35, стих 17, знаменитое место). Человек, когда впервые плачет, бодрствует, а когда впервые в колыбели смеется, спит (Кардан, кн. 8, «О разнообразии вещей», гл. 43, близко к концу) [1212].
Примеры замечаний. Довольно подробное описание соловья у Туллия: птичка платановых рощ («О природе богов») [1213]. Более менее подробное описание гор, рек, всяких дел и проч., подробные извлечения из эпитафий. От кратких выдержек отличаются тем, что в замечаниях сообщается о таких предметах, которые предлагают более подробное их объяснение, каковы старые обычаи, эпитафии, добродетели, пороки, совесть.
Исторические выписки. Что касается истории — священной, гражданской, древней, новой, латинской, греческой, варварской, то относится сюда, например, заглавие: «Насмешки судьбы». Альвар Луна [1214], из низшего состояния, достиг самого высокого положения: честолюбие стремительно вознесло его на вершину счастья; для королевской власти у него было все, кроме имени. Но под конец все его имения были конфискованы, и самого его, осужденного за преступление против величества, везли на муле к месту казни. Посредине площади эшафот, на нем высокий крест, двойные факелы, разостлан ковер. Луна, взойдя на место, поклонившись кресту, отдал пис–цу- мальчику кольцо с печатью и шапку; сравнение недавнего счастья с настоящей судьбой даже у врагов исторгло слезы. На высоком столбе был прикреплен железный крюк. Спрашивает палача: «Для чего крюк приготовлен?» «Чтобы водрузить на него отделенную от туловища голову», — отвечает он. Альвар замечает: «По смерти делай с телом что угодно: мужественному человеку смерть не может быть постыдной или преждевременной». С этими словами, разорвав тунику, бесстрашно положил голову под топор в 1453 году.
В течение тридцати лет он во дворце имел такую власть, что ничего — ни большого, ни малого — не делалось без его решения, так что Иоанн III, король Кастилии, даже одежды не менял без его ведома. Обезглавленное тело было оставлено на эшафоте, подле был поставлен таз для сбора подаяний на погребение человека, который незадолго перед тем признавался по могуществу равным королям. Так меняются судьбы человеческие. Ранее Альвар обращался к прорицателю: было предсказано, что местом его смерти будет Кадагазм (есть в Испании город с таким названием): этого города постоянно избегал Луна, это слово означало и эшафот, которого избежать он не смог (Иеремия Дрекселий в своем «Золотом прииске», часть 2, гл. 8) [1215].
Лемма. Леммой иногда называется краткое и сильное изречение. Слово музы еврейского происхождения. Далее идет речь об их (муз) происхождении, которое надо искать у самих евреев. У них всякое учение, или наука, особенно нравственная, называется музар (Август Бухнер в 3–й торжественной речи, под конец).
[СОН]
В полночь, ноября 24, 1758 года, в Каврае
Казалось, будто различные охоты жития человеческого по разным местам рассматриваю. В одном месте был, где палаты царские, уборы, танцы, музыканты, где любящиеся то попевали, то в зеркала смотрели, вбежавши из зала в комнату и снявши маску, приложились богатых постелей и проч.
Откуда сила меня повела к тому народу, где такие ж дела, но отличным убором и церемониею творились. И я увидел: ибо они шли улицею с пляшками[1216] в руках, шумя, веселясь, валяясь, как обыкновенно в простой черни бывает; так же и амурные дела сродным себе образом — как‑то в ряд один поставивши женский, а в другой мужской пол; кто хорош, кто на кого похож и кому достоин быть мужем или женою, — со сладостию отправляли.
Отсюда вошел в постоялые дома, где лошади, хомут, сено, расплаты, споры и проч. слышал.
На остаток сила ввела в храм обширный очень и красный, каков у богатых мещан бывает, прихожан, где будто в день зеленый святого духа отправлял я с дьяконом литургию и помню точно сие, что говорил: «Яко свят еси, боже наш во веки веков», и в обоих хорах пето «Святой боже» пространно. Сам же я с дьяконом, пред престолом до земли кланяясь, чувствовал внутри сладость, которой изобразить не могу. Однако и там человеческими пороками по- сквернено. Сребролюбие с корванкою[1217] бродит и, самого иерея не минуя, почти вырывает складки.
От мясных обедов, которые в союзных почти храму комнатах торжествовались и в которые с алтаря многие двери были, к самой святой трапезе дух шибался во время литургии. Там я престрашное дело следующее видел. Некоторым птичьих и звериных не доставало мяс к яствию, то они одетого в черную свиту[1218] до колен человека с голыми голенями и в убогих сандалиях, будучи уже убитого, в руках держа при огие, колена и голени жарили и, с истекающим жиром мясо отрезая, то отгрызая, жрали.
Такого смрада и скверного свирепства я, не терпя, с ужасом отвращая очи, отошел. И сие делали будто служители некоторые.
Сей дивный сон не меньше меня устрашил, как усладил. А пробудившись, не преминул со сладостью в самой вещи пропеть: «Святой боже…»
ТОЛКОВАНИЕ ИЗ ПЛУТАРХА О ТИШИНЕ СЕРДЦА
Любезный мой Ириней!
Поздно получил я письмо от тебя, в котором ты просишь меня написать несколько для тебя сентенций, могущих успокоить волнующееся сердце. Под самое сие время припала нужда ехать в Рим с поспешением другу нашему Купидону. Сим своим поспешением помешал моему намерению, однако мне не захотелось, чтоб он отъехал к тебе с пустыми от меня руками. Ведая же, что ревнуешь быть любителем не блудоукрашенной, но благоодушевленной речи, без порядка из собственных моих заметок наврал много речей, дышущих врачеванием и упокоением сердцу. Ублажаю тебя, друг, ибо ты и милость у вельмож, и громкую, паче прочих, славу в народе приобрел. Не так ходишь, как некий, поминаемый в трагедиях, гордый Нерон… (надувшись тем), что глупый народ во все свои трубы и колокола блаженным его проповедует. Сие презрение мирского тщеславия родилось в твоем сердце от того зерна, которое в душе твоей часто я насаждал. Сиречь: ни алмазные пряжки от подагры, ни драгоценный перстень от хирагры, ни монарший венец не может избавить от обморока.
Сего ради по совету Ксенофонтову живя в счастливом состоянии, да памятуем о боге и да чествуем его, если хотим, да и ой нас в бедности не забудет, как имеющих к нему любовь и упование. Слово в слово и муж сердечный поколе еще находится в мирном сердце, как на тихом море, печется предуготовить советы и думы, могущие спасти его от обуреваний. Дабы, чем они благовременнее и знакомее, тем действительнее стали против супостатов его. Пес яростный никоим словом уласкаться не может, кроме тем именем, чем его называют. И сердечные волнения знакомым и постоянным врачевством легко укрощаются[1219].
Прочее, тот, кто советует, дабы и желающий успокоить сердце не погружался во многие ни публичные, ни превратные дела, ошибся. Первая ошибка в том, что дорогою ценою купить нам припадает наше спокойствие. Сиречь доставать оное праздностью и будто всем нам оную воспевать из трагедии эврипидской песенку: