Страница 181 из 220
В сей храм от чрева матернего вводится человек — зритель не мертвых и рукотворенных человеческим орудием образов, но тех, кои само собою умное божество, вечные свои подобия, утвердило на тверди небесной. Вот иконы невидимости его. Солнце, луна, звезды, реки, непрерывно воду источающие, земля, плантам (растениям) пищу подающая. А когда во храме сей, и в таинства его входить началом и виною нам есть жизнь наша. Воистину достойно и праведно есть, да будет исполнена веселия, радости и мира! Не подражайте слепому народу. Он отлагает свое веселие на учрежденные человеком праздники, дабы не сегодня, но в то время наемным поуте- шиться смехом, зевая на мздоимных театрах[1243]. Что за вздор? На комедиях, на праздниках, человеком уставленных, и торжествах опрятны, одеты, тихи, спокойны, веселы; нет тогда плача и смущения, а всеобщий наш праздник богом узаконенный. Торжества виновницу, жизнь нашу, безобразно оскверняем в рыданиях, в слезах, в жалобах, в горестях, ропотах, почти всю ее истощаем. Чудо воистину! Сладкогласие в музыкальных орудиях любят. Собственную же свою жизнь без всякой сладости, веселия и утешения оставляют горчайшими пристрастиями, заботами и печалями, конца не имущими, изнуряемую. И не только сами себя уврачевать не пекутся, но и премудрыми друзей своих словами соблазняются.
Сие когда бы не мешало, тогда бы и настоящая жизнь бессоблазненна, и прошедшая сладкопоминаема, и впредь благою надеждою утверждена была бы.
Конец
ОДА
(IESUITAE SIDRONII HOSII) ОСНОВАНИЕ ОДЫ Живет и среди молвы уединение
Друг мои Георгий![1244] [1245] Когда любишь жить в уединенных и спокойных мыслях, то нет тебе нужды забродить в дремучие леса и крыться от гостей в пустых и диких удольях.
Не угадал тот, кто верит, будто печаль не найдет нас в горах и пропастях земных. Ах! Пустыня не довлеет сама собою преградить путь в душу нашу мыслям беспокойным.
Вот! Тот один сам себе живет и сам с собою прямо дружит и пользуется, кого не мучит страх и прихоть, а вос- шедшей в горнее со тщанием души его ни подлая грусть, ни рабская несытость застрелить не может.
Таков и среди городской молвы сыщет тишину безмолвную, находясь всегда сам своим обладателем. Он, всегда городских и домашних мятежей убегая, и сам своего затейного сердца удалился.
Пускай он проживает среди кипящих житейских волн и среди лютых военных громов! Пускай шатаются вблизи ярость и гнев с кровожадными мечами!
Но он беспристрастно взирает на грозные солдатские лица с бряцанием их и, видя в своих околичностях оружейные молнии, шум падения государств слышит безбоязненно.
Не завидует победам, от востока до запада власть простирающим, ведая, что обладатель, сделавшись слугою для множайших, бывает рабом сердечных своих подлостей.
Земное царство есть держать скипетр, пасущий свирепеющие народы, и блистать на престоле в драгоценном венце пред покоряющимися язычниками.
А царство небесное есть взойти на Сион и жить превосходнее и выше подлости мятежных прихотей. Сия есть божественная победа, дивное торжество, прямой мир и уединение для всех.
Одна вышняя премудрость обладает неукротимыми зверьми, плотской воли стремлениями. Она дарует душе тишину, не получаемую и всемирными лаврами.
Сего сокровища не ищи вне себя. Уединение — внутри тебя, покой — в сердце твоем: отрежь и убей, попри волю твою буйную, иначе, хоть покори всю Вселенную, не сыщешь.
Сей прямой и блаженный покой живет и в городских жилищах. Он ни от случая, ни от места не зависит. Не заключен в мызах [1246], ни в веселительных садах, не привязан к прекрасным веселых рек берегам, ни к райским поморским холмам.
Горняя мудрость есть в мыслях наших то, что солнце. Телесное око наше ночным мраком и пасмурными стужами затмевается. Но сие недремлющее Вселенной око и неуга- сающая лампада при своем есть всегда сиянии.
Скажи мне, страждет ли солнце тогда, когда море восходит и бесится, когда чернеет тучами и ярится бурями наш воздух, когда ревут громы, а молнии трясут землю?
Пускай юг клокочет и изблевает тучи! Пускай север стреляет ледяною дробью! А прекрасное лицо солнца превознесено там, где чин чистых звезд блистает.
Не беспокоят света его ни снега, ни грады. Смеется бурным вихрям и воздушным бешенствам, сияя на присно- светлом эфире выше всех туч и духов поднебесных.
Так‑то пустынею и человек просвещенный наслаждается. Он всегда имеет случай жить при одном себе и при боге в покое. А когда молчит, тогда сам с собою беседует, возвысившись сердцем выше всей тлени и своей.
ТеХо<[1247]
ANTISTROFHE[1248]
СИРЕЧЬ ПРОТИВНОЕ ОСНОВАНИЕ ОДЫ:
Живет и среди уединения молва
Что пользы бежать от городской молвы в отдаленные леса за житием уединенным? Знай, что, поколь не сыщешь покоя в пещерах сердца твоего, не найдешь его в лесах.
Ведай, что всякие места имеют свои беспокойности. Туда же вслед за хозяином поволочется толпа едких и грустных дум, червь мучительных мыслей, хоть изволит он сухим путем, хоть морским шествовать.
Сии крылатые злые духи постигнут тебя в самом недре африканских и на лоне азиатских удолий, не спрячешься от них с горскими татарами на высотах гор Кавказских и Персидских.
Не уйдешь от ловких когтей их ни аглицкими бегунами, ни манежным лошаком, ни почтовою коляскою, ни многокрылатым пакетботом.
Славный учитель Иероним [1249] скрылся от Рима в пещере Вифлеемской. Но как сам себя в совести боялся, казалось, будто и здесь шумят в ушах его римские карнавалы и дамские танцы.
«Прощай, Рим! Я прочь от тебя бегу, — садясь в корабль, говорит, — здравствуйте, святые горы Сирские!» Но немилосердный Рим за сим богословом со всеми стра- стьми вслед погнался.
Наконец привел его бог к глухой его и немой пещере. «Радуйся, вертеп вифлеемский! — вскричал богослов. — Здравствуй, о пристанище, о верная гавань плавания моего!»
«Прими меня, странного, волнующегося бурею и истомленного сухопутством, распростри тихое и безмолвное недро твое кораблю моему, будь обуреванию моему венец и шабаш!
Здесь я бросил надежный якорь. Не вырвет его ни одна ярость морская и не оторвет канатов кипящая бурею пучина, при сей гавани судно мое обуздывающих.
О вертеп! Сладкое жилище мира и спокойствия, вместилище целомудрия и страха божия! Сии* спутницы мои, сии добродетели разве не могут меня сделать спокойным?
Будь ты, о пещера, моей тишины столица! В тебе я стану жить, сам себе господин и повелитель. В тебе я найду, чего найти нельзя в царских чертогах и позлащенных палатах».
Такою надеждою несчастный тщетно ласкал себя, обещая спокойствие. Душа его страстью, как рыбка удкою, назад в Рим поволочена и ввержена во внутренний городской мятеж.
Что делать? Повергся телом ниц на жесткий и студеный пол в пещере, обливаясь слезами, что молитва его не дошла к престолу вышнего и что желание уничтожено его.
Рыданиями и воплями жалостными весь вертеп наполнился, орошен молящегося слезами. Но мечтаний римских, будто увязшей в душу удки, ни слезы, ни жалобы не могут исторгнуть.
Схватя уломок каменный, бьется в обнаженную грудь, выгнать из оной едкую грусть стараясь, обвесил, как в вавилонской плени, на сучьях червленую свою мантию.
Кровью краснеет, ах, поранена частыми ударами грудь! Но Рим, хоть отдаленный, влечет тысячу раз сердце его в средину своих пирований и дамских плясаний.
Беглые взоры, нежные глаза женские, шуточные улыбки, щегольные башмачки, розовые чулки часто поневоле сердечным его очам представляются в темной яс- кнне.
Бедная пища была его лесные плоды, дикие фрукты, суровые ягоды, терпкие овощи, что только могло попадаться ему в жестких кустарниках, в терновниках и в стропот- ных пропастях.
Запустелые волосы, бледное лицо, впадшие под лоб очи — все сие изображало иссохшую и измученную харю, с одних костей и кожи состоящую, словом, мумия или скелет[1250][1251] [1252].
Но при всем том Рим не отвязался от него. Нахально день и ночь плачущего воображениями беспокоит. Врезанный в сердце портрет Рима столько же, как и сам город, уязвлял его.
Конец
М. И. КОВАЛИНСКИЙ ЖИЗНЬ ГРИГОРИЯ СКОВОРОДЫ
Написанная 1794 года в древнем вкусе
Non omnis moriar (Horatius) [1253].
Во всем существующем есть нечто главное и всеобщее: в нечленовных ископаемых — земля; в растительных — вода; в животных — огонь; в человеке — разум и так далее.
Каждое бытие составляет особый круг, или мир свой, с различиями, делимостями, раздроблениями до непостижимости.
Каждая главность, пли всеобщность, сих кругов имеет над собою и в себе главнейшее, всемирное, верховное, единое начало: все тем были.
Сие, распространяясь, разделяясь в способности, силе, свойствах, постепенности, осуществляет невидимые бытия разнообразно и, в снисхождении своем сгущаясь, составляет в человеке мысленность, в животных — чувство, в растительных — движение, в нечленовных ископаемых — существование.