Страница 70 из 123
Отсюда видно, что въ существе дела догматическое учение омиусианъ было тожественно съ учениемь никейскаго собора, да и по форме оно очень мало отличалось отъ него. Это съ небольшимъ ограничениемъ признавалъ за нимъ и самъ Афанасий. «Такъ какъ, — пишетъ онъ въ одномъ месте касательно омиусианъ, — они сказали ο Сыне, что Онъ и отъ сущности и подобосущенъ, то не иное что означають своими речениями, какъ то, что Онъ единосущный». Но если омиусиане учили ο Сыне такъ же, какъ и никейцы, то что же заставляло ихъ предпочитать свою терминологию никейской и отрицательно относиться къ более точному и правилъному термину никейскаго символа: όμοουσιος? Ответа на этотъ вопросъ нужно искать въ смешанномъ употреблении понятий: ουσία и υπόστασίς, все еще продолжавшемся на Востоке. Основной тенденцией консервативнаго Востока въ течение всехъ посленикейскихъ споровъ было стремление при вере въ единство Божества охранить самостоятельность каждаго Лица Св. Троицы и не дать повода къ савеллианскому слиянию ипостасей. Съ этой точки зрения терминъ όμοούσίος для большинетва восточныхъ епископовъ представлялся неудовлетворительнымъ. Одна и та же сущность въ Отце и Сыне не значитъ ли это, что и ипостась у Нихъ одна и та же?
Конечно, слово όμοούσίος уже въ частице ομο давало указание на различие между Отцомъ и Сыномъ, такъ какъ никто не можетъ быть единосущнымъ самому себе, но еще не выясняло непосредственно, что это различие простирается до ипостасной самостоятельности. Ведь, и Маркеллъ различалъ Сына отъ Отца и проповедывалъ савеллианство. Όμοιουσίος же гораздо рельефнее отмечало самостоятельное бытие Сына рядомъ съ Отцомъ: въ буквальномъ смысле оно говорило не ο томъ, что сущность Отца и Сына одна и та же, а ο томъ, что сущность Сына такая же, какъ и сущность Отца, — и только въ дальнейшихъ выводахъ необходимо вело къ мысли ο единстве или тожестве ихъ сущности. Насколько терминъ: ομοιουσιος выдвигалъ на первый планъ идею единства сущности въ Отце и Сыне и только косвенно указывалъ на ихъ различие, настолько слово: ομοιουσιος прежде всего говорило ο самостоятельности бытия Сына и Отца и потомъ уже вело къ признанию тожества ихъ сущности. Следовательно, разница между никейскимъ учениемъ и омиусианскимъ въ лучшей его форме заключалось более въ оттенкахъ мысли, въ направлении понимания, чемъ въ сущостве дела, — и мы увидимъ далее, что съ течениемъ времени оба эти термина сблизились и какъ бы слились въ одно целое.
Окончательную победу въ церкви одержалъ терминъ: ομοιουσιος, какъ совершенно правильный съ филологической стороны и более надежный въ догматическомъ отно–шении, но одержалъ такъ, что въ его общепринятое истолкование внесены были элементы, заимствованные изъ омиусиа Ества.
Отъ характеристики догматическихъ воззрений омиусианской партии обращаемся къ ея истории.
Разложение, вызванное въ антиникейской оппозиции выделениемъ изъ нея православно мыслившихъ епископовъ Востока въ особую группу омиусианъ, наглядно сказалось въ томъ, что во главе новаго движения встали люди, доселе значившиеся въ передовыхъ рядахъ антиникейскихъ деятелей, такие, которые въ победе реакции должны были видеть свой собственный успехъ. Это были — Георгий, епископъ Лаодикии сирской, и Василий, епископъ анкирский въ Галатии. Имя перваго изъ нихъ хорошо было известно защитникамъ никейскаго собора. Александриецъ по рождению, отличавшийся наклонностью къ философскимъ занятиямъ, около 20–хъ годовъ IV столетия онъ былъ рукоположенъ въ пресвитеры Александромъ и еще въ начальной до–никейской стадии движений заявилъ ο себе темъ, что занялъ посредствующее положение между Ариемъ и Александромъ, не осуждая одного и не оправдывая другого. Потерпевъ за это изгнание изъ роднаго города, онъ удалился въ Антиохию, но не былъ здесь принятъ Евстафиемъ. Когда после низложения Евстафия Константинъ рекомендовалъ его, какъ мужа испытанной веры, въ преемники ему, Георгий состоялъ пресвитеромъ арефузскимъ. Вскоре же после того онъ при помощи евсевианъ занялъ епископскую кафедру въ Лаодикии и съ той доры сделался решительныкь сторонникомъ реакции.
Мы видимъ его участникомъ во всехъ важнейшихъ событияхъ, вызванныхъ борьбою съ никейцами, при чемъ источники всегда называютъ его по имени, — знакъ, указывающий на его видную роль въ этой борьбе. Онъ присутствовалъ на соборе въ Тире, осудившемъ Афанасия, заседалъ въ составе антиохийскаго собора на обновленияхъ и вместе съ наиболее видными противниками никейскаго собора низложевть былъ соборомъ западныхъ епископовъ въ Сардике, хотя онъ тамъ и не присутствовалъ. Вдобавокъ ко всему, Георгий известенъ былъ какъ авторъ похвальнаго слова Евсевию емесскому, этому отъявленному ненавистнику учения о единосущии. Очевидно, александрийский епископъ имелъ полное право считать его своимъ злейшимъ врагомъ, какъ онъ, действительно, и называеть Георгия, но когда онъ причисляетъ последняго къ убежденнымъ арианамъ, онъ несомненно ошибается. Подобно большинству епископовъ восточныхъ, въ учении никейцевъ Георгий виделъ тайное савеллианство и считалъ позволительнымъ бороться съ нимъ всеми мерами, но въ существе дела оставался на церковной почве и былъ далекъ отъ крайностей чистаго арианства.
И вотъ, когда после победы надъ никейцами антиохийские аномэи вновь открыто развернули знамя подлиннаго арианства, Георгий разомъ отвернулся отъ прежнихъ своихъ друзей по преследованию никейцевъ и первый обратился съ письменнымъ посланиемъ къ восточнымъ епископамъ, призывавшимъ ихъ начать борьбу съ новыми врагами веры. Въ более благоприятномъ, чемъ Георгий, свете, выступаетъ въ историческомъ предании другой вождь омиусианства, Василий анкирский, которому, какъ мы говорили, некоторые историки усвояютъ имя основателя самой партии омиусианъ. Сначала занимавший должность врача, Василий после осуждения Маркелла на константинопольскомъ соборе 335 года былъ избранъ на кафедру въ Анкиру, какъ человекъ, отличавшийся ученостью и красноречиемъ. Созоменъ вообще ставитъ его въ числе знаменитейшихъ и красноречивейшихъ людей первой половины IV века. Его диалектика блеетящимъ образомъ засвидетельствована его публичнымъ диспутомъ съ Фотиномъ, на которомъ онъ остался победителемъ, но въ состязании съ Аэциемъ онъ долженъ былъ уступить, хотя его и поддерживала такая знаменитость того времени, какъ Евстафий севастийский. Его сочинение ο девстве даетъ понять объ аскетическихъ наклонностяхъ его, а благородство его характера усматривается изъ того, что мы ни разу не встречаемъ его на соборахъ, отметившихъ собой первыя проявления реакции; въ борьбе съ Афанасиемъ онъ совсемъ не участвовалъ.
Его имя появляется въ первый разъ въ подписяхъ подъ первой Сирмийской формулой и затемъ въ послании восточныхъ епископовъ, собравшихся въ Сардике, и безъ сомнения онъ съ удовольствиемъ присоединилъ свою подпись къ тому энергичному обличению ереси Маркелла, какое содержалось въ этомъ послании. На никейцевъ онъ должень былъ смотреть еще более подозрительными глазами, чемъ Георгий, такъ какъ учение ο единосущии было известно ему главнымъ образомъ въ каррикатурномъ воспроизведении своего соперника, и онъ написалъ специальное сочинение противъ Маркелла, къ сожалению не сохранившееся до нашего времени. Между темъ малейший успехъ никейцевъ каждый разъ колебалъ его собственное положение въ пастве: осужден–ный еретикъ (Маркеллъ), имевший приверженцевъ въ Анкире, снова возвращался на свою кафедру, и Василий обязывался уступить ему место. Въ окончательной победе надъ никейцами онъ былъ заинтересованъ, поэтому, лично, такъ какъ–только такая победа обезпечивала его навсегда отъ новыхъ происковъ маркеллианъ. И надо думать, что страхъ за веру, вызванный въ душе Василия появлениемъ аномэйства, былъ очень силенъ, если наперекоръ личнымъ интересамъ заставилъ его нарушить достигнутый миръ и стать во главе новаго движения, закончившагося для него ссылкой, въ которой онъ и умеръ. Василий немедленно откликнулся на зовъ Георгия, приглашавший Востокъ дать, отпоръ возродившемуся врагу веры.
Къ Пасхе 358 года въ его родномъ городе былъ оконченъ постройкой новый храмь и ждалъ своего освящения. Воспользовавшись этимъ поводомъ, Василий разослалъ по восточнымъ епископамъ грамоты съ просьбой прибыть на торжество и вместе съ тетм обсудить церковныя дела. Никакого предварительнаго позволения гражданской власти на созвание собора не было испрошено, и никакой чиновникъ не былъ приглашенъ на заседания; соборъ предполагался изъ однихъ епископовъ и долженъ былъ напомнить лучшия времена церковной независимости. «Надеемся сами истребить вымышленную ересь и при содействии местныхъ сослужителей уничтожить зло», — заявляли въ своемъ послании члены анкирскаго собора. Но за излишнею поспешностью срокъ собрания назначенъ былъ неудачно: приближалась Пасха, a трудности зимняго пути требовали для себя большаго запаса времени. Въ виду наступающаго праздника многие епископы пожелали остаться при своихъ паствахъ, приславъ отказъ Василию; не явилея и инициаторъ всего дела Георгий лаодикийский и, такимъ образомъ, вместо предполагаемаго многочисленнаго собора, способнаго импонировать своей внешней обстановкой, составилось неболыное собрание, въ которомъ приняли участие только двенадцать епископовъ. Однако, эта неудача не смутила собравшихся; они смело принялись за дело, сознавая, что за нихъ встанетъ весь церковный Востокъ, — и не ошиблись въ своемъ расчете.