Страница 93 из 123
«Отецъ, конечно, всецело начало и Сынъ изъ начала, но ни въ какомъ случае не отделение первичнаго во вторичное, какъ бываетъ въ материальныхъ вещахъ, и свойство (ιδιότης) Отца не выделяется въ Сына, но свойство Сына происходитъ отъ свойства Отца; тожество въ инаковости и инаковость въ тожестве (ταυτόν έν ετερότητι хаι έτερον έν ταύτότητι); инаковость просто не выразитъ истины сыновства, тожество просто не выскажетъ нераздельности ипостаси), такъ что взаимоотношение между Отцомъ и Сыномъ нужно мыслить, какъ ταυτόν έτερων и ετέρως ώςαύτως. И, пользуясь далее сравнениемъ, предложеннымъ Василиемъ, онъ не–сколько разъясняетъ свой взглядъ. Сынъ есть светъ, одновидный съ Отцомъ, но подчиненный Ему, такъ что, хотя Сынъ мыслится въ тожестве съ Отцомъ, но тожестве подчиненномъ (εν νποβάσει υφιμψενη). Поэтому и слову: ομοούσιος онъ отдаетъ преимущественное и исключительное значение предъ всеми другими терминами, такъ какъ оно одно способно точно определить отношение Сына къ Отцу: Сынъ не есть нечто сородное Отцу (т. — е., подобно людямъ) или отделенное отъ Него, но единое и единственное отрождение единаго рода и вида Божества, происшедшее нераздельнымъ и безтелеснымъ образомъ благодаря которому рождающее, пребывая въ нерожденной особности (ιδιότητι), проявило себя (προήλθεν) въ рожденной особности.
Разсмотренная сейчасъ переписка представляеть собой крайне любопытный документъ. Она является какъ бы встречей лицомъ къ лицу двухъ поколений никейцевъ— стараго и новаго, и мы можемъ наглядно наблюдать ихъ взаимное непонимание. Аполлинарий по существу дела отвечаетъ вовсе не на тο, ο чемъ спрашиваетъ его Василий. Для последняго главный интересъ сосредоточивается на различии ипостасей. Слово: ομοούσιος кажется ему подозрительнымъ именно потому, что оно предполагаетъ (савеллианское) тожество ипостасей. Аналогия света, выдвигаемая имъ на первый планъ, здесь и важна для него именно въ томъ отношении, что тожества нетъ (ταυτόν ουκ ειναι), но каждое (εκάτερον т. е. Отецъ и Сынъ) пребываетъ въ «собственномъ очертании своей сущности», и вследствие этого онъ вполне резонно съ своей стороны ожидаетъ предпочтение термину «подобный безъ различия. Въ своемъ ответе Аполлинарий совершенно забываетъ объ этомъ главномъ интересе, руководившемъ Василия. Какъ даровитый представитель старшаго поколения никейцевъ, онъ всей душой стоитъ за тожество Лицъ, по это тожество у него уже не афанасиевское.
Последния события, очевидно, оказали влияние и на него, и въ «τυντότης» Афанасия онъ вноситъ «ετεροτη» говоритъ ο свойстве (ίδιοτης) Отца и свойстве Сына: но все его попытки провести более ясное различие между Лицами Отца и Сына ограничились лишь эффектной, но мало объясняющей игрой словъ : ταθτόν и ετερον, и если онъ в этих целях пользуется аналогией света первоначальнаго и производнаго, то въ конце–концовъ онъ останавливается опять на тожестве, хотя и производномъ. Василий едва ли удовлетвоенъ былъ ответомъ Аполлинария, однако, энергичная защита термина „ ομοούσιος " и его преимуществъ предъ простымъ «подобием (δμοίος)Ομοούσιος, истолкованное въ указанномъ смысле, отнюдь не мешало Василию продолжать свое общение съ прежними своими омиусианскими друзьями. Онъ участвовалъ во всехъ важнейшихъ событияхъ, ознаменовавшихъ собой начальные годы правления Валента и приведшихъ лучшия богословския силы Востока къ признанию никейскаго символа. Когда Евстафий севастийский и другие омиусиане намеревались ехать на соборъ въ Лампсакъ, Василий при–глашенъ былъ въ Евсиною для предварительныхъ разсуждений о вере. Безъ сомнения не безъ его совета и Евсевий, его предшественникъ по кафедре, присоединилъ свое имя къ числу восточныхъ епископовъ, отправившихся на Западъ съ известнымъ уже намъ посланиемъ къ папе Ливерию.
На соборе въ Тиане, вызвавшемъ столь светлыя надежды на Востоке и состоявшемся подъ председательствомъ того же Евсевия, онъ лично присут–ствовалъ. Все эти факты падаютъ на время его пресвитерства; они показываютъ, что уже въ сане пресвитера Василий разсматривался, какъ крупная умственная сила, съ которой должны были считаться самые выдающиеся деятели его эпохи. Ставши епископомъ одной изъ важнейшихъ кафедръ Востока, занимавшей, какъ мы видели, географически центральное положение, Василий всемъ своимъ прошлымъ былъ подготовленъ къ тому, чтобы сделаться средоточиемъ разрозненныхъ догматическихъ партий Востока. Все главныя события, съ логической и исторической необходимостью приводившия Востокъ къ принятию единосущия, совершились на глазахъ его, и самъ онъ принималъ въ нихъ такое или иное участие; все деятели, выступавшие въ этихъ событияхъ, были ему знакомы. Лично неизвестный Афанасию, онъ скоро вступилъ съ нимъ въ письменное общение и поль–зовался его уважениемъ. Вероятно, вскоре же по вступлении на епископскую кафедру онъ получилъ отъ Афанасия письмо, извещаюицее его ο постановленияхъ алексадрийскаго собора 362 года, и авторитетъ великаго борца за правую веру, имя котораго теперь уже внсоко чтилось и на Востоке, принесъ ему не мало пользы въ техъ смутныхъ обстоятельствахъ, въ какихъ происходила его деятельность.
Роль посредника между старшимъ поколениемъ никейцевъ и вновь возникающей никейской партией на Востоке навязывалась ему, такимъ образомъ, какъ бы самой историей.
Совокупность всехъ изложенныхъ выше обстоятельствъ: — разложение и распадение омиусианства и омийства и, какъ прямое следствие его, обнаружившееся повсюду на Востоке интенсивное течение къ никейскому символу, какъ въ области теории, такъ и въ жизни, объясняетъ тотъ на первый взглядъ поражающий своею неожиданностью фактъ, что къ 371 году ново–никейская лига въ главныхъ своихъ представителяхъ была уже готова. Въ письме Василия къ италийскимъ и галльскимъ епископамъ мы читаемъ имена 31 епископа, участвующихъ въ сношенияхъ съ Западомъ. Несмотря на то, что кафедры поименованныхъ не указаны въ письме, на основании разныхъ соображений наука еще въ состоянии отчасти определить составъ этой лиги. Во главе ея стоитъ Мелетий антиохийский, бывший омий; къ омийской же партии принадлежали Евсевий самосатский, Павелъ емесский, Пелагий лаодикийский, Авраамий урский, Исаакъ армянский и отчасти старший Григорий назианзенъ, подписавший константинопольскую формулу (семь епископовъ), семь и но–воникейцевъ, Феодотъ никопольский, Зодонъ тирский, иатрий мелитенский, Варсума едесский и, быть можетъ, Авраамий ватнский, Маркианъ селевкопольский и Дафнъ дербенский; изъ омиусианъ только двое: Василий Великий и Евстафий севастийский.
Уже этого одного факта вполне достаточно для того, чтобы видеть, насколько была под–готовлена почва для возстановления никейскаго символа на Востоке и определить то место, какое занималъ въ ново — возникшей лиге Василий. Онъ не былъ въ подлинномъ смысле основателемъ ея: она зародилась ранее его, хотя и развивалась при его нзпосредетвенномъ участии. Первые элементы ея наблюдаются уже на тианскомъ соборе. Однако то, что онъ сделалъ для нея, не было маловажнымъ. Онъ помогъ ей съорганизоваться и впервые вывелъ ее на поверхность жизни. Лучшимъ подтверждениемъ сделаннаго сейчасъ вывода является необыкновенно быстрый, последовавший затемъ, ростъ этой лиги. Основываясь на разрозненныхъ указанияхъ писемъ Василия, можно констатировать, что уже къ 375–му году новая партия обнимала собой не только большинство малоазийскихъ провинций, но и захватывала часть иллирийскаго диоцеза. Представители ея встречались въ Армении (Едесса, Севастия, ср. epist. 204), Понте (ерр. 204.252 и др.), Геллеспонте (рр. 244, 250), Виеинии (ер. 222). Галатии (ер. 25. 29), въ обеихъ Фригияхъ (ер. 204) и Ликаонии (ер. 118), образуя собой какъ бы замкнутый кругъ, центромъ котораго являлась Каппадокия. На алтиохийскомъ соборе эта партия насчитывала въ своей среде 146 епископовъ.
2. Возникшая, такимъ образомъ, довольно влиятельная группа защитниковъ никейскаго собора на Востоке въ современной науке получила название «ново — никейской группы» — имя, которые мы не разъ уже употребляли. Оно имеетъ свои историческия и догматическия основания. Въ догматическомъ отношении она, несомненно, делаетъ крупный шагъ впередъ: здесь ея заслуга состоить если не въ изобретении, то въ установке и обосновании новой терминологии въ учении ο Св. Троице, положившей конецъ прежней ея неопределенности и всемъ вытекавшимъ отсюда недоумениямъ. Читая сочинения Василия Великаго, Григория Богослова и Григория нисскаго, — этихъ трехъ звездъ, взошедшихъ теперь на небе богословской науки, — невольно поражаешься той массой умственнаго труда и литературной энергии, какую они потратили на это дело. Все это показываетъ, какъ важна была для ихъ времени точная формула. Но тотъ глубоко ошибся бы, кто за этимъ стремлениемъ къ точной формулировке догмата не усмотрелъ ничего большаго. Они ценили формулу не ради ея самой, а ради другихъ более высшихъ целей. Предлагая точно установленную терминологию, они надеялись облегчить путь къ новымъ богословскимъ построениямъ и сами прежде другихъ оправдали эту надежду. Эта троица, защищавшая Троицу, сама восполняла себя.