Спор о Cофии

Без правильного понятия благодати невозможно ни учение об искуплении, ни учение об обожении. Желая учить об обожении в ущерб искуплению, о.С.Булгаков приписывает м.Сергию обратную установку: учение об искуплении в ущерб обожению. «Изложение теории искупления», говорит он (с.43), «ведется м.Сергием в тонах латинской теории еп. Ансельма». И в подтверждение своих слов приводит следующее «латинское» положение м.Сергия: «Господь Иисус Христос принес Своими страданиями Богу Отцу некоторую ценность, которая с избытком покрыла требования Правды Божией за грехопадение».

Для всякого, кто знаком с Ансельмом Кентерберийским, ясно, что приведенные слова м.Сергия имеют слишком общее значение, чтобы признать их выражающими «латинскую теорию искупления». Подобные же высказывания можно найти у любого из Отцов Церкви и, прежде всего, у св. Афанасия, которого о.С.Булгаков хочет сделать «духовным вождем» противоположной теории [59]. Но любопытнее всего то, что подобные же выражения, могущие подать кому–либо повод с таким же основанием говорить о «латинской теории», можно найти и у самого о.С.Булгакова. Цитата из м.Сергия приведена им не до конца: «Господь Иисус Христос принес Своими страданиями Богу Отцу некоторую ценность… принес «эквивалент» (слово Булгакова) наказания за грех». Чем это выражение [60], взятое само по себе, дальше от «латинской теории», чем слово «ценность»?

Далее м.Сергий излагает учение об искуплении, не оставляя места ни для каких перетолкований в «ансельмовском» смысле: «Но неужели допустима мысль, будто Правда Божия может примириться с грехом самим по себе, т. е. со злом, лишь бы за него получено было нечто равное? Потом: если все дело в эквиваленте, почему для нераскаянных грешников вечные мучения остаются? Значит, Правда Божия удовлетворяется лишь тогда, когда грешник кается, т. е. перестает быть грешником. Отсюда искупительную силу Христовых страданий можно искать в том, что Он ими изгнал грех из человеческого естества и сделал его не подлежащим гневу Божию».

Смысл искупления, свершение дела Христова, в освобождении человеческой природы от рабства греху, в очищении природы, дабы «сделать нас духоприемными» (Афанасий Великий), т. е., чтобы в новом единстве чистейшей природы «не имеющей пятна или порока», в единстве Тела Христова, омываемого водою и кровью от всякой нечистоты, каждая человеческая личность могла возрастать в подвиге стяжания нетварной благодати Святого Духа. Искупление обновляет природу; в обоженьи совершается личность, соединяя в себе тварное с Божественным. Без ясного различения природы и личности невозможно правильно учить ни об искуплении, ни об обоженьи. Смешение же природы и личности есть коренное заблуждение всей софианской системы о.С.Булгакова.

§17. Это же основоположное смешение личности с природой, проявляющееся и в аполлинарианском учении о.С.Булгакова о Логосе как «Богочеловеческом духе» (§15), обусловливает его учение о кенозисе. Вольное истощание Сына, скрывающего при вочеловечении Свое Божество под зраком раба, из икономического акта Божественной воли, удерживающей сияние Славы, таящей Божественную природу в воспринятой природе человека, превращается у о.С.Булгакова в какое–то изменение Самой Ипостаси Логоса, Которая перестает для Себя быть Ипостасью Божественной и становится ипостасью человеческой, вновь осуществляющей Свое Божественное сознание через человечество [61]. Иными словами, кенозис относится здесь не к Божеству, скрываемому волей вочеловечившегося Бога и открываемому тою же волей (Преображение на Фаворе), а к Логосу или, по о.С.Булгакову, к «Богочеловечеству».

Поскольку Логос в учении о.С.Булгакова заменяет человеческий дух, животная же (только душевно–телесная) природа не может быть носительницей ответственной воли, приходится признать в Богочеловеке наличие лишь одной воли истощающегося Богочеловека, т. е. прийти к монофелитскому выводу. Эта установка ярко обнаруживается в реакции о.С.Булгакова на утверждения м.Сергия, имеющие в виду кенозис как принятие Богом «условий жизни мира». «Чтобы не быть выше условий жизни, а подчиниться им, Он, Господь, принял и зрак, раба, и в земной жизни называл Себя не иначе, как Сын Человеческий» (м. Сергий). о.С.Булгаков хочет видеть в этом свидетельстве о волевом соотношении Божества с человечеством в Ипостаси Логоса («иже во образе Божий сый… Себя умалил, зрак раба приим»), не более и не менее как «несторианскую тенденцию разделить и противопоставить Сына Божия и Сына человеческого» и даже приписывает м.Сергию протестантское кенотическое учение о том, что в состоянии кенозиса Христос вообще переставал быть Богом (с.45–46). Для о.С.Булгакова в кенозисе может иметь место только одна воля, или, как он называет ее, «единое богочеловеческое воление, свойственное единой ипостаси Логоса» [62]. Поэтому всякое учение о наличии человеческой (а не единой Богочеловеческой) воли во Христе будет восприниматься им как свидетельство об особой ипостаси человечества, т. е.

как несторианство (§15), или же как признание одного лишь человеческого субстрата в истощившем Себя Логосе. Потому и слова м.Сергия, что «Человек Иисус исполнил всякую правду, положенную человеку после грехопадения», а потому, подобно всем людям, «только телесною смертью освобождался от земного мира с царством диавола», представляются ему рассечением «Богочеловечества». Потому же и утверждение, что «страдал Сын Человеческий и, конечно, по–человечески», — для о.С.Булгакова «чисто несторианская идея». Для него «страдал именно сам Богочеловек, воплотившийся Логос»… «не по Божеству, и не по человечеству, а по Богочеловечеству (с.48; о «предаде дух», см. §15). И кенозис надо донять в отношении не к человеку, но Богочеловеку» (с.46). Что это значит? Что истощается вместе с Божеством и человеческая природа во Христе? или же — что в Богочеловеке нет Божества и человечества, а только единая Богочеловеческая природа? К такому полумонофизитству приводит смешение личности с природой, Логоса с человеческим духом во Христе. Кенозис не может относиться ни к человеку, ни к Богочеловеку, а только к Богу, ради нашего спасения принявшему «условия жизни мира», добровольно им подчинившись, «в подобии человечестем быв».

Икономически–волевое понимание кенозиса, как и все, что связано с отношением двух воль, является для о.С.Булгакова выражением «окказионализма». «Если господствующая патристическая традиция, — говорит он (с.44), — допуская разные способы спасения человека, считает избранный Богом путь наилучшим, как соответствующий любви Божией, то для м.Сергия это объясняется «историческими или фактическими условиями, в каких должно было совершиться искупление», «страдание и смерть на_ кресте, таким образом, зависели от наличных условий жизни мира, которым Господь ради спасения людей добровольно подчинился, это и есть Себя умалил — истощил (Флп.2:6–7), подлинный кенозис Сына Божия» (с.44). Остается непонятным, почему для о.С.Булгакова вольное подчинение Сына Божия наличным условиям жизни падшего мира (т. е. принятие зрака раба) кажется несоответствующим любви Божией и в чем тут противоречие «патристической традиции»? Не говорит ли целый ряд Отцов, что Сын Божий вочеловечился, чтобы «побежденное победило», т. е. принял образ «побежденного» грехом человечества? Сам оставшись чуждым греха, добровольно подчинился «условиям жизни мира», искаженного грехом? Это ли для о.С.Булгакова «богословский домысел м.Сергия», который нигде не находит подтверждения в Откровенном учении? (с.44, прим.).

Далее о.С.Булгаков прибавляет: «Эта странная кенотическая теория ограничивает кенозис Логоса только крестным истощанием, вопреки даже прямому смыслу Флп.2:6–7; «будучи образом Божиим, не почитал хищением быть равен Богу, но уничижил Себя, приняв образ раба, сделавшись подобным человекам, и, по виду став человек, смирил Себя» (с.44). Здесь о.С.Булгаков обрывает цитату, а дальше Апостол говорит: «смирил Себя, послушлив быв даже до смерти, смерти же крестныя», указывая на крестную смерть, как на окончательное свершение кенозиса, т. е. принятия всех условий падшего мира, включая и самую смерть. Неоправданность упрека м.Сергию в «ограничении кенозиса только крестным истощанием» явствует из слов самого же о.С.Булгакова: «Впрочем, здесь же рядом м. Сергий сам снимает свое окказионалистическое утверждение: «Если угодно, подвиг искупления [63] начинается с самых первых мгновений земной жизни и даже с самой вечности» [почему Господь Иисус Христос и называется Агнцем, закланным от сложения мира. Но важнейшим, совершительным актом этого подвига была, несомненно, смерть на кресте; потому что только доведя взятое на Себя послушание раба до смерти, Человек Иисус «исполнил всякую правду», положенную Творцом человеку после грехопадения». — м.Сергий].