Страница 36 из 57
Посему поразмысли и ты, сын мой, о лжи и обмане этого льстивого мира и, с помощью Божией благодати, смотри не согрешай никогда.
Ибо льстивый этот мир понуждает всех, чтобы они были близ него: может, когда-то удастся поймать их в свои сети и иметь навсегда своими! Ибо люди обманывают и обманываются. Будучи смертными, над своим смертным трудятся. Однако ты день и ночь слушай в себе Божий голос: "Не любите мир и весь обман мира, ибо быстро он проходит и все его радости минуют. Только творящий волю Божию, тот пребывает вовек".
Помни каждый день, сын мой, что ты призван пройти эту жизнь как монах, а не как мирской. В миру и так достаточно мирских.
Я радуюсь, если радуешься, печалюсь, если печалишься, добрый мой сын, страдаю, если страдаешь. Не печалься сверх меры ни о чем. Возложи все на Бога, а Он лучше нас знает пользу души. Попечениями и размышлениями больше разрушаешься, чем исправляешь себя. Зло, произошедшее в прошлом, только доброе покаяние и изменение жизни исправляет.
Итак, радуйся в Господе и позаботься остаток своей жизни пройти в покаянии.
52
Утроба души моей, сын мой, которого я родил в Духе Святом! Получил твое письмо, возлюбленный мой сын, и, узнав, как ты, горько восплакал. И, простирая руки к сладчайшему нашему Христу, со всей силой, какая есть у меня, взываю в моем любящем сердце. "Отверзи, — говорю, — сладкое мое дыхание, Иисусе, Спасе мой, излей сильный ливень Божественного Твоего Духа и источи воду утешительной Твоей благодати на душу моего сына. И утешь, и исцели его сердце, услаждая его сладостью божественного и неизреченного Твоего наслаждения, о котором не подобает говорить языку. Пошли, Иисусе мой Светодавче, сияние просвещения божественных Твоих знаний и озари душу сына моего светом божественного Твоего сияния, дабы возрадовался и взыграл он, как олень, и забыл скорби и все мирское. Да, благоухание мое сладчайшее, да, дыхание мое благоуханнейшее, да, Христе мой возлюбленный, пожалей Свое создание и не оставь его страдать сверх сил его".
Это говорю нашему Господу о тебе, любезнейший мой сын. Говорю и молюсь истинно, а не просто так. Простираю руки с болью души и почву орошаю слезами.
"Подай, — говорю, — сладкое мое дыхание, Христе, жизнь моя, дай благодать Твою этому Твоему рабу и избавь его от врагов, которые его окружили, и все рассей, и в безоблачность и тишину чудесно преложи, как обычно делает всевидящая и божественная Твоя сила. Яко Ты помощь и сила, милость и благоутробие, и Тебе славу воссылаем ныне и в бесконечные веки".
Это говорит и делает, возлюбленный мой сын, смиренный твой отец после твоего первого письма, в котором ты написал нам о своих муках. И вот в то время, когда душа моя беспокоилась о тебе, пришла корзинка с яблоками, подобными Евфросиновым, и я сразу стал читать письмо, желая узнать новости твоей души. Но, увидев, что муки твои снова не закончились, обратил в молитву свой ум. И вкушал от яблок, говоря: благословляя, благословит тебя душа моя, и будь благословенным от Отца, Сына и Святого Духа, Единой Святой и Единосущной и Нераздельной Троицы, Единого источника всякого блага и всякого благословения.
Ты пишешь мне, что готовишься совершить Божие дело. Так вот, если ты его совершишь благополучно, — это благодать Божия, а если и встретишь препятствие по какой бы то ни было причине, не печалься. В другое время сделаешь это, если будет на то воля Господня.
Ибо многие вещи не удаются до времени, так как не настал их час: иные — потому что препятствуют люди, поскольку, как говорят святые, могут люди задержать волю Господню на многие годы, а иные -потому что совершенно нет воли Господней им произойти. Бесчисленны примеры в Житиях святых, только и преподобие твое это читает и ты по собственному опыту много уже знаешь.
Поэтому как бы ни повернулся круг сферы многотрудного нашего жития, ты должен оставаться бесстрастным и, как Атлант, нести приключения своей жизни, если, как говоришь, ты призван пастырем многих овец.
Тогда как я, напротив, как выяснилось, гожусь, чтобы стеречь скалы как лишенный такого дарования и недостойный служения слова.
Увы мне, смиренному и убогому, если я не вникаю в это и не признаю дарования моих братьев. Какой ответ я дам в час Суда? Ибо раз и два, будучи скраденным лестью и послушавшись ее, потерпел крушение. И до сих пор собираю обломки.
Увы мне, смиренному и состарившемуся! Как мне представляется из очевидного, я дважды по неведению пришел в столкновение с Божией волей. Каким словом обличу убогую мою душу? И каким образом умилостивлю моего Господа? Или какое дело сделаю, угодное Богу моему? Увы мне, смиренному! Ибо иссякли слезы в моих глазах. Густая ночь объяла меня, и я пребываю в бесчувствии, хвалимый здешними отцами. Но да будет милостив сладкий Иисус по молитвам святых отцов.
Я оставил свои дела, батюшка мой, и, "помянув дни древние" 66), отвлекся. Прости мне, твоему отцу, а все же хоть я и такой, то Духом Божиим тебя родил.
53
Мне пришлось пострадать, добрый мой сын, дабы сыном Иосифа-грешника явить тебя. А позже — чувствовать непомерную боль, ибо ты меня оставил. Напоследок же я снова очень тебя возлюбил. И брожу туда-сюда, зовя: "Сын мой! Сын мой! Где ты? Куда направляется мое чадо? Где ты оставил, дитя мое, малое бремя своего послушания и захотел нести груз Сизифа?" Говоря это, сильно печалюсь и умолкаю, предавая молчанию еще большее. И снова вспоминаю доброе твое служение, которого сейчас мне не хватает, и забываю полынь, которой, уйдя, ты меня напоил.
Ты пришел, снова у нас побывал, сын мой, и сказал, что напишешь. И я, действительно, ждал твоего маленького письма. Но и снова меня провел возлюбленный мой сын, сказал я. И лишь совсем недавно наш добрый диакон, придя, принес мне конверт. И, открыв его с бесконечной радостью — посмотреть, что ты пишешь, к сожалению, вместо письма нашел внутри только кляп числом "пятьсот" 67). Как если бы ты мне сказал: "Ешь и молчи!" Хорошо и это, дитя мое, и я в самом деле очень тебя благодарю. Но все же это не то, что маленькое твое письмецо!
Ах, дитя мое! Человек никогда не бывает совершенно плохим. У него есть и хорошее, и плохое. Так что, вспоминая его хорошее, желаешь ему добра, сопереживаешь, болит твоя душа, просишь о нем Бога. А в плохом виноват не он, а враг наш диавол.
Поэтому не печалься, дитя мое, и не вспоминай прошлого, ибо то, что было, прошло. В голову мне пришли более важные вещи, так что твое пребывание здесь стало казаться мне благоуханием.
С тех пор я болезную и молюсь еще больше о тебе. Итак, не печалься. Мы люди и чада преступления, у которых в основе лежит грех наших прародителей. Поэтому Господь окажет нам снисхождение и в покаянии все простит.
Ты же не забывай наших ночных духовных бесед, которые были у нас, когда ты приходил в мой бедный домик, радостных постов, масленичных дней, безмолвии и молчаний, непрестанной молитвы, умилительного благоухания лилий этой смиренной пустыни, нашего дорогого отца Арсения, который угощал тебя сластями и весело тебя поддразнивал. Вспоминай об этом. А то, что ты оставил нам, оставь это, ибо огорчаешься. Достаточно того, что ты переносишь сейчас.
Забыл тебе написать, что теперь я построил отдельно, чуть подальше, маленький домик. Но это еще не закончено. И пока я живу рядом, в одной пещерке. А сделал я это, потому что мы разговаривали по вечерам с отцом Арсением и это нарушало мое безмолвие. И вот чудесное безмолвие уже есть у меня.
Я самый счастливый из людей. Ибо живу беспечно, наслаждаясь медом безмолвия беспрерывно. И когда удаляется благодать, неким иным образом, подобно другой благодати, безмолвие согревает меня в своем лоне. И кажутся меньшими скорби и печали этого лукавого и бедственного жития. Ведь печали и радости этой жизни следуют вперемежку, одна за другой, до последнего дыхания.
Поэтому и Филипп Македонский, как рассказывают истории, когда к нему одновременно пришли три сообщения, полные радости и чести, снял свой перстень — очень драгоценный — и бросил его в море, чтобы умерить лишением перстня чрезмерность радости. "Чтобы не получилось, — говорит, — что когда-нибудь придут ко мне скорби все вместе, а я не смогу их вынести".
Видишь, сын мой, что, хотя они были и не причастны благодати, жизненная правда умудряла их обманывать обстоятельства и жительствовать умеренно?
Но сколь более мы, совершенные христиане, богато вкусившие дара Христова, должны проводить жизнь богомудро, обманывая время и мужественно терпя все печальное в этой временной жизни?