Страница 12 из 20
Из этих дебрей возвращался я чем-то исполненный, чем-то новым, еще неясным...- благоговением?Путь к часовне у Никонова залива идет проливами, мимо отвесных скал, покрытых лишайником и мохом, зарослями брусники и черники, - целые ковры на камнях, алые, бордовые, черные, в глянце-мате. Вьются проливчики между скал, и вдруг - откроется Ладога, вольная гладь озерная, морская. На скалах леса, леса. Вон мшистая ель упала, вырвало ее ветрами, висит высоко-высоко, корнями уцепившись, вот свалится. Или - вдруг вынырнет из-за скалистого мыса весь сказочный какой-то, зачарованный островок. На нем сочная, нежно-зеленая трава, не хоженная никем, дремотная. Золотые на ней стрекозы, уснувшие в полете. Сон-дрема. И тихие, светло-зеленые березки, белые-белые, дремотные. Не простые березки, а святые - так они чисты, девственны, детски-нежны. И видишь - грибы под ними! И грибы сказочные, дремотные. И сколько же раз, бывало, поднималось желание в сердце: "вот хорошо бы остаться здесь". Такое только во сне бывает: сказочное, дремотное - неземное. Или - заросли камыша, тихая-тихая вода, кувшинки, желтые, белые, - глубина. Вот кончилась всякая вода, нет дороги, впереди высоченная стена гранита. Как же наш пароход пройдет? Под стеной, на солнце, красный ковер брусники: сочная, крупная, нездешняя.
Протягиваешь руку - до того близко это, сейчас за бортом, царапает пароходик берег...- и вдруг отошла стена, и снова залив широкий, и в глубине его, между скал, голубеет приволье Ладоги.Пароходик "Св. Николай" - не больше хорошей лодки: как мы усядемся? Столько народу едет. Из окна нашей кельи вижу, как направляется к пристани о. Николай, присланный на исправление старик-священник. Его послушание - ездить с богомольцами по скитам и служить молебны. Монашонки-певчие чинно идут за ним. Пора и нам. Теперь я понимаю: пароходик потащит лодки. Нас приглашают "в почетные", поедем на самом пароходике, в каютке: на случай непогоды. Лучше бы в лодке, чудесная погода, какое солнце!- А вы на нашу погодку не полагайтесь, у нас сразу надвигает, озерная погодка, - говорит послушник с шестом, для продиранья в проливчиках.И правда: ясный и теплый день напрасно поманил нас августовской прощальной прелестью. Надвинулись низкие дождевые облака, леса на скалах померкли, заволоклись. Ехать ли? На Валааме с погодой не считаются: и непогода от Господа, принимай. Озеро разбушуется - пусть бушует. Маленький пароходик кутается в дыму, шипит. Машинист-послушник, коренастый малый, сидит на дровах, поджидает, когда усядутся богомольцы в лодки.- А чего это машина твоя так шипит? - спрашивают его. - Уж и старинный ваш пароходик, котла-то не разорвет?- Что?!
- с изумлением отвечает машинист, словно и не слыхал никогда, что котлы разрывает.- Да... котла, спрашиваю, того... не разорвет?- Да разве можно? да что ты, брат..?- Да почему же нельзя? - спрашивает, видно, знающий, может быть, тоже "механик", питерец.- Да нельзя... да как же это... разорвет! да тогда скольким людям погибель!..- Про то-то и говорю...- Не-эт, у нас это не бывает, чтобы котлы рвало... да разве это можно? У нас так, что и не умемши машиной заправляют, а ничего... сипит только, боле ничего.Говорят бывалые, что с этим машинистом можно хоть в океаны ехать, дело знает. Вон пароходик стоит, чуть побольше-то, "Валаам"... так он с ним "Петра" в Питер водил по всей Ладоге, и то ничего, довел. Сломал "Петр" винт, на камень напоролся. Ну, "Валаамушка" его и повел по озеру, глядеть забавно: сам махонький, а энтот громадина какая! Да тут никогда плохого не случается. Угодники наблюдают.Богомольцы набиваются в две большие лодки. Пароходик свистит по-детски, отчаливаем с молитвой: "Волною морско-о-о-ю-у... скры-ы-и-вшего..." На кормах лодок стали крепыши-послушники с шестами - править. В каютке сел о. Николай, печальный. Тут же с нами устроились три питерские девицы в платочках. Рыжий послушник-певчий, видимо, старался показывать свое искусство перед девицами: пел с выражением и вздохами. Девицы поглядывали на него и чего-то шушукались.
Стали капризно возмущаться: и что-то все из духовного поют... романсик бы какой спели!- Есть у нас для вас и романсики, духовные только! - слышу я не без удивления галантный разговор послушника, нарушившего тем самым - разговором с девицами - все правила валаамского устава.- На свободе здесь, - вздыхает о. Николай, - меня-то они не стесняются. - Природа... годы молодые, дух-то и не удержишь.Мальчики-певчие убегают на палубу, и оттуда слышится их возня.- Трубу!.. трубу сымай!.. - кричит рулевой. Подъезжаем к каменной арке Владимирского моста. Этим мостом проходит дорога в скит Всех Святых. Труба снята, и пароходик проползает под мостом, кутая нас в дыму. Поем "Достойно". Прибегают в каюту два монашенка. Один надевает шляпу о. Николая, другой подходит к нему смиренно и говорит: "благословите, батюшка". Монашенок в шляпе истово благословляет. О. Николай кротко улыбается на них, треплет по раскрасневшимся личикам. Вспоминает, должно быть, своих ребят.- А не пропоете ли, мадамы, стишок наш валаамский с нами? - галантно, как питерский приказчик, восклицает рыжий певчий и сует девицам книжечки со "стишком".Девицы весело соглашаются. Рыжий принимает позу, как тенор на театре, и, заложив живописно руку за кожаный пояс своего полинявшего подрясника, баском зачинает "стишок". "Дозорное око" далеко, а о. Николай... кто же его боится!"Стишок" трогательный и длинный.
Его сочинил молодой инок, рясофорный монах о. Петр, спасающийся в скиту Александра Свирского, "на горе". Скит этот дальний, глухой, подвижнический. О. Петр готовится там принять полный чин ангельский. Может быть, и схимонахом станет. Стих выражает восторги инока перед нечемной красотой обители. В памяти моей сохранились еще иные строфы. Вот, помнится:О, дивный остров Валаам!Рука божественной судьбыВоздвигла здесь обитель рая,Обитель вышней чистоты.Богоизбранная обитель,Пречудный остров Валаам!Тебя дерзнул воспеть твой житель:Прими его ничтожный дар!Не знаю, как воспеть сумеюТвои долины и поля,Твои леса, твои заливы,Твои священные места.Мне перечесть не хватит силы,Твоих подвижников святых,Но их поросшие могилыЛегко пополнить могут стих.Девицы легко осваиваются с простым мотивом и поют с увлечением. Рыжий послушник, видимо, забывает, где он. Он лихо поправляет свою скуфью, ерошит пышные волосы, чтобы падали на спину волнисто, очень приметно охорашивается. Девицы кричат ему: "нежней, нежней пойте!" "С нашим удовольствием-с!" - восклицает рыжий.Я о тебе сказать не смею:!Ты так прекрасна, хороша!Сложить я песни не умею:Перед тобой она бледна.Конечно, инок-стихотворец разумеет под ней обитель, но рыжий, кажется мне, разумеет совсем другое. Он смотрит на девиц, и его рука прижата к сердцу. Понимают это и девицы: прыскают вдруг в ладошки. О.
Николай вздыхает: "ах, молодость, молодость..."Думал ли я тогда, слушая стишок этот и подпевая вместе с юной женой моей, что к концу моей жизни, нашей жизни, отзовется в душе моей этот ненастный день, - какой же чудесный день! - и вспомнится живо все - глубокая тишина лесная, сеющий дождик, кулички на отмели, о. Николай, которого уже нет на свете, и - этот рыжий игривый послушник! Всю жизнь хранилось это во мне, крепко забытое, и вот срок пришел, и все восстало нетронутым, ярким, до ослепительности. И связанное с ним, другое, важнейшее.- Вы откуда изволите..? - спрашивает меня худощекий инок, приятный такой лицом, смиренный.Я его давно приметил. Он сидел на палубе под дождем и смотрел на леса и воды грустно-внимательно. Я сказал, откуда. Он продолжал смиренно:- И мне скоро придется Москву увидеть. Послезавтра уезжаю туда, а оттуда в Восточную Сибирь.- Почему же так далеко... в другой монастырь переходите?- Такое послушание дано нам. Мы с братом - назвал он другого послушника, сидевшего тут же, молча, - назначены, и принимаем душевно послушание сие... во Владивосток. Монастырь там открывается.- А давно вы на Валааме?- Годов пятнадцать. Трудно расставаться, все тут родное. Вот и езжу теперь по скитам, прощаемся. Ах, хорошо у нас, век бы не ушел...Он грустно глядел на стены серых скал, на редкие елочки в щелях утесов.- И не поверите, как грустно. Сибирь... там чужое все.