Страница 144 из 163
4 "Но если это так, тогда покаянными слезами омываются мои грехи и силою свыше в душе моей воздвигается Вечная Голгофа… Но связи, связавшие меня с общим грехом и общей тяготой жизни, от этого не уничтожаются, а, наоборот, закрепляясь, претворяются в новое. Место тёмной истомы и тоски за свою вину и грехи занимают искупления, и чистые страдания за других… Я покаялся у креста. Господь простил за страдания, которые я Ему причинил, за раны, которые я Ему нанёс. Но разве от этого прощения из Его ран перестанет сочиться Пречистая Кровь? Нет, страдания эти есть, и раны продолжат болеть. Ну, тогда ясно, что я должен делать так, чтобы страданий этих не было, чтобы раны эти перестали болеть"(Эрн В. Христианское отношение к собственности. М., 1906. С. 40–42).
5 Так же считал и еп. Михаил (Семёнов):"Христос требует, чтобы каждый был, как он. Как он, принял Голгофу, взошёл на неё. Почувствовал на своей совести зло мира, как своё дело, своё преступление, свой позор и принял на себя долг сорвать с жизни её проказу. Христово христианство — это постоянная Голгофа. Великое распятие каждого. Принятие на себя, в свою совесть всего зла, в котором лежит мир, ответственность за всё, что жизнь разлагает, пятнает"(Пришвин М. Собр. соч.: В 8 т. Т. 1. М., 1982. С. 749).
6 Цитируется стихотворение Клюева"Песнь похода".
7 Четыре последние цитируемые строки изъяты автором из стихотворения"Утренняя".
8 Из стихотворения"О, поспешите, братья, к нам…".
9 Концовку стихотворения"Песнь похода"Клюев значительно переделал: изменил 1–ю из цитируемых строк и пунктуацию, убрал 5–8–ю.
10 2–ю из цитируемых строк стихотворения"Братская песня"Клюев заменил на невразумительную:"Адамант — стожарный щит".
11 Из стихотворения"В Моём раю обитель есть…".
Что такое К. Чуковский?
--------------------
Публикуется по: Новая Русь. 1910. 27 марта. N 84. С. 3.
--------------------
У К. Чуковского есть замечательная статья"Весёлое кладбище"
Не тем она замечательна, что там написано много ценной правды о других, — а тем, что в ней даётся весьма точная характеристика самого автора.
Когда я читал эту статью, невольно думал: сознаёт ли К. Чуковский, что всё в ней им написанное относится не столько к тем авторам, о которых он говорит, сколько к нему самому?
Если сознаёт, — то какой 6еспросветный ужас должен носить он в своей душе…
Речь идёт о Дорошевиче. Но это неправда: здесь"авторская исповедь":
"Ведь как остроумно пишет, даже жутко читать. Ходит покойник между живыми и острит без конца. Да иначе и быть не может: отнимите у человека любовь, пафос, молитву — и смело либо несите его на погост, либо сделайте из него Дорошевича, остряка".
А вот о Буренине. И опять о Буренине это только"так", одним краешком. А вполне — это о самом себе:
"Ему бы хоть вершок живого сердца, он бы горы перевернул, но нет ни вершочка, и откуда же взяться гневу, любви, молитве? И как какая‑то неживая машина, производит он всё новые остроты, пародии одну за другой:"такой балагур, поискать, да мало"… Но посмотрите, как беспомощен и безнадёжно слаб Буренин, едва только он захочет выразить хоть тень живого чувства".
Что может быть страшней"веселого"покойника? Но ни Дорошевич, ни Буренин, никто другой, так ярко не воплотил в себе этого кладбищенского веселья, как именно К. Чуковский.
К. Чуковский — характерное явление нашей жизни. В нём отразилась своеобразная, сложная,"мёртвая"сторона современности.
Он — тип. И в нём стоит разобраться.
Не простая случайность, что внимание К. Чуковского постоянно привлекает кинематограф. Сам он говорит про себя, что о кинематографе написал целую"диссертацию"… Анализируя"духовную сущность"кинематографа, он раскрывает и свою душу: ибо всякий, кто говорит о том, как воспринимает жизнь, — говорит в то же время и о самом себе.
Для Передонова все люди — "доносчики". Думают только о том, как бы сделать ему какую‑нибудь"пакость". Все женщины хотят одного: женить на себе Передонова.
К. Чуковский видит во всех"готтентотов". Кинематограф — "религия"этих готтентотов. Какова религия — таковы и души. Каковы людские души — такова и жизнь.
"Бега тёщ","пропавший цилиндр", люди, падающие друг на друга, расквашенные носы, обливание помоями из окон — вот юмор готтентотов. Вот чему они смеются в кинематографе.
Добродетель в том, чтобы найти чужой бумажник и возвратить по принадлежности. Эстетика не поднимается выше этуалей в трико, расхаживающих по звёздному небу. Всем"запросам"готтентота удовлетворяет кинематограф и он туда валом валит.
Но готтентот не только ходит в кинематограф. Он читает ещё Ната Пинкертона. И"эволюция"сыщика — есть эволюция"готтентотской"души. Раньше"благородный"сыщик Шерлок Холмс, джентльмен с головы до ног, ради высших благородных целей, посвятивший себя сыскному делу, — имел"бледные"аристократические руки, играл на скрипке и т. д.
В теперешних"выпусках"сыщики попросту"бьют","увечат", расквашивают головы, — весь"аристократизм"исчез, остался один увесистый кулак, от"благородных целей" — пачка кредиток.
К. Чуковский характеризует нашу современность как сплошное царство хулиганов–готтентотов. Жизнь для него — какой‑то грандиозный кинематограф, где расквашивают носы, обливают помоями, где расхаживают коричневые этуали, где слышится бессмысленный, тупой смех готтентотов, их пошлые вздохи умиления перед грошовой добродетелью и поганое хихиканье при виде обтянутых в трико женщин.
Кинематограф — религия городского демоса.
Но ведь это кошмар какой‑то! Больной вроде Передонова! Вместо людей трупы, вместо жизни — кладбище. И если думать всё это всерьёз, искренне, давая себе отчёт до конца, к каким выводам ведёт принятие за правду — минуты нельзя было бы прожить!
Не может остаться человек жить на кладбище, среди тысяч двигающихся мертвецов.
Но Чуковский живёт. И смеётся. И пишет…
Как же могло случиться, что писатель, воспринимающий в окружающем одну только смерть, мог превратиться в"балагура"?
И ответ на этот вопрос, опять‑таки говоря якобы о"других", — К. Чуковский даёт, говоря о самом себе на самом деле.
Вся суть в том, что за трагедией К. Чуковского — всегда стоит"оперетка".
------
"И не знаю, обратил ли кто внимание, что вся литература наша, последних дней, обнаружила вдруг сильный уклон к остроумию к шутовству?
Вопросы по–прежнему решаются все самые огромные, мировые: о жизни, о смерти, о Боге, — но на каждом вопросе, на каждой теме теперь по шутовскому колпаку и хоть немного шутом стал теперь добровольно писатель".
О чём бы кто ни говорил, за всем чувствуется мотив из оперетки Оффенбаха.
Каждую минуту вы можете ждать, что серьёзные персонажи возьмутся за руки и запоют:
Pif! paf! pan
En avant!
Le pied leste
Et du geste!
Pif! paf! pan
En avant!
Именно таков К. Чуковский.
В нём страшное только то, что он может смеяться. Но когда он говорит о страшном, о погибающей от готтентотства жизни, вы не верите. Вы чувствуете, что это"так", не от сердца, не от души. По крайней мере, не от живого сердца, которое само‑то живёт другой жизнью и мучится, страдает, исходит кровью. Ничего подобного. Вы нисколько не удивитесь, если только что нарисовав такое кладбище, К. Чуковский вдруг скажет:"Ну, а теперь споём". И, канканируя, затянет:
Pif! paf! pan
En avant!
Опять‑таки,"шутовской колпак", о котором говорит Чуковский, ни на одном писателе не сидит так неизменно, так плотно,"как дома", как именно на голове Чуковского.
Мне припоминается один факт, который необычайно характерен для Чуковского.
Дело было года два назад. Чуковский читал в московском литературном кружке доклад, как раз о кинематографе и Пинкертоне. Названия точно не помню.
Кончил.
Начались прения. Говорил целый ряд ораторов. Между прочим, А. Белый. Очень пылко и взволнованно он доказывал, что выводы Чуковского неверны, что это"клевета на жизнь".
Много вообще говорили.
Наконец председатель провозгласил:
— Слово принадлежит референту.
К. Чуковский подходит к кафедре. Все ждут с явным интересом. Чувствуется общая мысль:
— Что‑то скажет серьёзное, от души, человек, который сейчас так смеялся.
Точно на грех, из рук Чуковского падают на пол листочки, на которых написан реферат. Он тщательно и долго их собирает.
Минуты две–три…
Публика затихла, ждёт терпеливо.
Собрал. Входит на кафедру. Обводит глазами залу и говорит:
— Я согласен со всеми оппонентами!
И больше ничего.
Pif! paf! pan
En avant!
Так разве это не оперетка? Не канкан?
И что бы Чуковский ни писал, что бы ни говорил, какие бы"серьёзные"темы ни затрагивал, — вы никогда не поручитесь, что он не начнёт"канканировать"на самом трагическом месте. А потому вы ни на минуту его трагедии не верите.