Страница 150 из 163
В Раскольникове Достоевский бесстрашно доводит до конца идею человека–Бога, в Иване Карамазове — идею отрицания.
Перед отрицанием и неверием Ивана Карамазова — детским лепетом кажутся наши обычные"интеллигентские""непризнавания"Бога.
Иван Карамазов отрицает не по"недомыслию"и даже не по"неверию", а с точки зрения высшей правды. Здесь против Бога — Бог же. Добро и жизнь низвергаются своим же собственным оружием.
Такое отрицание правды — во имя правды же, самое сильное, самое безнадёжное отрицание, какое можно только себе представить. Это не наивный атеизм"недоучек", не признающих Бога потому, что его"не видно", это самая высшая точка отрицания, отрицающая не по"внешним"соображениям, а по внутренней сущности.
Иван Карамазов готов признать Бога, готов допустить, что когда‑нибудь наступит рай на земле и вся тварь восхвалит Господа, он даже"вечную гармонию"признаёт в конце мировой истории, — и всё‑таки ни гармонии, ни мира не принимает.
И не принимает в силу требований совести, а не по легкомыслию, опять‑таки, и не по гордости. А именно во имя правды.
Вот эти, воистину огненные, строки"Братьев Карамазовых":
Разговор происходит между братьями Иваном и Алёшей. Алёша верующий,"тихий"ученик старца Зосимы.
Братья росли врозь и почти не знают друг друга.
Они знакомятся. И вот тут‑то Иван и признаётся в своём"бунте".
Он рисует перед Алёшей целый ряд бессмысленных и чудовищных страданий детей.
Маленький дворовый мальчик зашиб ногу любимой собаки генерала помещика. Мальчика взяли, вывели в поле. Притащили и мать его.
"Мальчика велит генерал раздеть, ребёночка раздевают всего донага, он дрожит, обезумел от страха, не смеет пикнуть…"Гони его!" — командует генерал, — "беги, беги!" — кричат ему псари, мальчик бежит…"Ату его!" — вопит генерал и бросает на него всю стаю борзых собак. Затравили в глазах матери и псы растерзали ребёнка в клочки!"
"Интеллигентный образованный господин и его жена"секут собственную дочку, младенца семи лет.
Секут пять, десять минут, дальше, больше, чаще. Ребёнок кричит, ребёнок, наконец, не может кричать, задыхается:"папа, папа, папочка, папочка!"
Ещё случай: пятилетнюю девчонку возненавидели отец и мать. Они били её, секли, пинали ногами."Наконец дошли и до высшей утончённости: в холод, в мороз запирали её на всю ночь в отхожее место, и за то, что она не просилась ночью<…>обмазывали ей всё лицо её калом и заставляли её есть этот кал.<…>Понимаешь ли ты это, когда маленькое существо, ещё не умеющее даже осмыслить, что с ней делается, бьёт себя в подлом месте, в темноте и в холоде, крошечным своим кулачком в надорванную грудку и плачет своими кровавыми, незлобивыми, кроткими слёзками к"Боженьке", чтобы Тот защитил его, — понимаешь ли ты эту ахинею, друг мой и брат мой, послушник ты мой Божий и смиренный, понимаешь ли ты, для чего эта ахинея так нужна и создана!"
"Деток"Иван Карамазов берёт для того, чтобы вышло"очевиднее". Взрослые согрешили. Съели"яблоко". Но дети невинны. И страдания их кажутся ему полнейшей"ахинеей", попранием самых элементарных требований правды. И вот, основываясь на всех этих чудовищных и бессмысленных страданиях, на этой неправде, он не хочет и не может принять ни Бога, ни мира, ни гармонии, — если бы они и существовали.
"Видишь ли, Алёша, ведь, может быть, и действительно так случится, что когда я сам доживу до того момента али воскресну, чтобы увидать Его, то и сам я, пожалуй, воскликну со всеми, смотря на мать, обнявшуюся с мучителем её дитяти:"Прав Ты, Господи!", но я не хочу тогда восклицать. Пока ещё время, спешу оградить себя, а потому от высшей гармонии совершенно отказываюсь. Не стоит она слезинки, хотя бы одного только того замученного ребёнка, который бил себя кулачонком в грудь и молился в зловонной конуре своей неискупленными слёзками своими к"Боженьке"!"Не стоит потому, что слёзки его остались не искупленными.<…>И если страдания детей пошли на пополнение той суммы страданий, которая необходима была для покупки истины, то я утверждаю заранее, что вся истина не стоит такой цены. Не хочу я, наконец, чтобы мать обнималась с мучителем, растерзавшим её сына псами! Не смеет она прощать ему! Если хочет, пусть простит за себя, пусть простит мучителю материнское, безмерное страдание своё; но страданий своего растерзанного ребёнка она не имеет права простить, не смеет простить мучителя, хотя бы сам ребёнок простил ему!<…>Лучше уж я останусь при неотмщённом страдании моём и неутолённом негодовании моём, хотя бы я был и неправ. Да и слишком дорого оценили гармонию, не по карману нашему столько платить за вход.
А потому свой билет на вход спешу возвратить обратно.<…>Не Бога я не принимаю, Алёша, а только билет Ему почтительнейше возвращаю" 23.
--------
Я взял три главнейших типа Достоевского, но можно было бы взять не три, а десять, двадцать из любого романа его, — и всюду, в большей или меньшей степени, та же мучительная борьба с Богом, с миром, с правдой.
Но если пережить до конца, вместе с его героями их муку, как пережил её Достоевский, то не к отчаянию придёшь, а к"гимну", к осанне! Это не будет"самодовольная"религия обычного христианства, — это будет религия христианства голгофского. Гимн и осанна не будут приятно услаждать слух, — пройдя через"горнило сомнений", они будут подымать душу на великий жизненный подвиг. Пусть человек"из подполья"обозлился на жизнь и оплевал всё самое светлое в человеческом сердце. Пусть Раскольников пролил кровь, чтобы стать человеко–богом, пусть Иван Карамазов"билет свой почтительнейше возвращает". Все они и десятки других, измученных и страшных героев Достоевского, взятые в целом, поют хвалу Богу, ибо в страдании ихлучшее и неопровержимейшее свидетельство — о живом Боге.
Не задыхался бы от тоски человек, превративший мир в подполье, если бы не было в душе его бессмертной души; не измучила бы"преступника"Раскольникова совесть, если бы не было неправды в его гордом посягательстве на обожествление личности; не восставал бы на Бога, не"бунтовал"бы Иван Карамазов, если бы не любил людей и не верил в правду.
Голгофским страданием своим поют они гимн Богу, думая, что хулят его. И их мученическая песнь сливается с светлой и радостной песнью других, светлых образов Достоевского: кн. Мышкина, старца Зосимы и Алёши Карамазова.
А в общем получается гимн полнозвучный, получается именно то всеобъемлющее содержание, которое и должно быть в настоящем христианстве, где мука Голгофы соединяется с радостью Воскресения.
И услышал эту великую песнь Достоевский, потому что как никто глубоко заглянул в человеческую душу.
Об его творчестве можно сказать его же собственными словами:
"При полном реализме найти в человеке человека. Это русская черта по преимуществу, и в этом смысле я конечно народен (ибо направление моё истекает из глубины христианского духа народного), хотя и неизвестен русскому народу теперешнему, но буду известен будущему. Меня зовут психологом: неправда, я лишь реалист в высшем смысле, т. е. изображаю все глубины души человеческой!" 24
III
Сложные религиозные переживания Достоевского облеклись плотью и кровью, и он создавал гениальные художественные образы. Но ему хотелось не только разгадать душу человеческую, ему хотелось схватить судьбы человеческие в целом. Ему хотелось осмыслить ход мировых событий и уяснить, какая роль в них принадлежит русскому народу.
Отсюда публицистика Достоевского, органически связанная с его общим религиозным миропониманием.
Достоевского принято считать"консерватором".
Какое грубейшее недоразумение!
"Консерватизм"Достоевского только в том, что он верил, как и Владимир Соловьёв, в монархическую форму правления. Не в ту монархическую форму, какой она фактически является в истории, а в идеализованную, где между царём и народом, как между отцом и детьми, нет никаких"средостений".
Эта вера в царя вытекла у Достоевского из религиозных начал и из желания согласовать свои взгляды с духом народным. А он убеждён был, что народ только такую форму правления и согласится признать.
Но только эта идея и была в нём"консервативной". Все же остальные черты общественных идеалов, вполне ужившиеся в нём с монархизмом, до того резко расходятся с обычными консервативными взглядами, что, я думаю, уж скорей можно называть его"революционером", чем"консерватором". Хотя, конечно, Достоевский не был ни тем, ни другим.
Недаром в"Дневнике писателя"он говорит о себе:"Вообще, скажу, что считаю себя всех либеральнее, хотя бы по тому одному, что совсем не желаю успокоиваться" 25.
И действительно,"одного этого"было бы вполне достаточно, чтобы раз навсегда освободиться от нелепых обвинений в"консерватизме".