Страница 152 из 163
"Будущие грядущие русские люди, — говорил Достоевский; — поймут уже все до единого, что стать настоящим русским и будет именно значить: стремиться внести примирение в европейские противоречия уже окончательно, указать исход европейской тоске в своей русской душе, всечеловечной и всесоединяющей, вместить в неё с братскою любовию всех наших братьев, а в конце концов, может быть, и изречь окончательное слово великой, общей гармонии, братского окончательного согласия всех племён по Христову евангельскому закону!<…>Я говорю… о том, что ко всемирному, ко всечеловечески–братскому единению сердце русское, может быть, изо всех народов наиболее предназначено, вижу следы сего в нашей истории, в наших даровитых людях, в художественном гении Пушкина. Пусть наша земля нищая, но эту нищую землю"в рабском виде исходил благословляя"Христос.
Почему же нам не вместить последнего слова Его? Да и сам Он не в яслях ли родился? Повторяю: по крайней мере, мы уже можем указать на Пушкина, на всемирность и всечеловечность его гения. Ведь мог же он вместить чужие гении в душе своей, как родные. В искусстве, по крайней мере, в художественном творчестве, он проявил эту всемирность стремления русского духа неоспоримо, а в этом уже великое указание" 30.
IV
На пушкинском празднике Достоевский, кроме своей знаменитой"речи", выступал ещё в качестве чтеца: он прочёл стихотворение Пушкина"Пророк".
И когда он произносил своим слабым, задыхающимся голосом, в котором звучала особенная покоряющая напряжённая искренность:
И Бога глас ко мне воззвал:
"Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею Моей
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей".
Все присутствующие в зале почувствовали, что слова эти с полным правом могут быть отнесены к самому Достоевскому.
Достоевский — явление пророческое. Он не принадлежит определённой эпохе, шестидесятым или семидесятым годам. Он"вне времени".
И не потому только, что он писал хорошие романы, которые будут читаться десятки, может быть, сотни лет, — а потому, что он прозревал такие конечные дали, какие открываются только очам пророков Божиих.
Вот почему"значение"Достоевского не может быть измерено тем или иным влиянием его на современников, или на литературу, или на христианскую мысль, — его значение так же неизмеримо, как те вечные начала, которые он раскрывал людям.
Можно сказать только, что если правда, что миру суждено"обновиться"и начать новую, заключительную главу истории, если правда, что многострадальная земля в конце концов принесёт спасение и преображение всей вселенной, если правда, что голгофскому, народному христианству принадлежит великая победная роль в этом последнем историческом движении, — то имя Фёдора Михайловича Достоевского будет сопричислено к именам подлинных служителей Божиих. Ибо совесть, сердце, мысль, гений Достоевского — всё было положено им к ногам Христа. Он совершил громадную духовную работу, которая даст руководящее направление и грядущему христианству — голгофскому, до сих пор ещё скрытому в сердце народном 31.
Как Достоевский жил, творил и писал, так он и умер.
Вот какие подробности рассказывают о его кончине.
В ночь на 26 января эмфизема осложнилась разрывом лёгочной артерии. С каждым днём положение становилось безнадёжней. Во все сомнительные минуты жизни он обращался к Евангелию: раскрывал наудачу то Евангелие, которое когда‑то подарили ему жёны декабристов в Тобольске и с которым он никогда не расставался, и читал верхние строки открывшейся страницы.
Так он сделал и теперь, в день кончины (28 января), когда ему было трудно. Открылось Евангелие от Матфея (гл. 3, ст. 14–15):"Иоанн же удерживал Его и говорил: мне надобно креститься от Тебя, и Ты ли приходишь ко мне? Но Иисус сказал ему в ответ: не удерживай, ибо так надлежит нам исполнить великую правду" 32.
Когда жена прочла ему эти строки, он сказал ей:"Ты слышишь — не удерживай; значит, я умру". В тот же вечер, благословив детей и жену, он умер.
Смерть Достоевского произвела на современников впечатление, равное которому может быть разве впечатление, пережитое нами со смертью Толстого.
И похорон таких не запомнит Петербург. Все в глубине души чувствовали, что скончался не только великий писатель, но и великий учитель.
Лев Толстой по поводу смерти Достоевского писал Н. Страхову:
"Как бы я желал уметь сказать всё, что я чувствую о Достоевском! Вы, описывая своё чувство, выразили часть моего. Я никогда не видал этого человека и никогда не имел прямых отношений с ним; и вдруг, когда он умер, я понял, что он был самый близкий, дорогой, нужный мне человек. И никогда мне в голову не приходило меряться с ним, никогда. Всё, что он делал (хорошее, настоящее, что он делал), было такое, что чем больше он сделает, тем мне лучше. Искусство вызывает во мне зависть, ум — тоже, но дело сердца — только радость. Я его так и считал своим другом и иначе не думал, как то, что мы увидимся и что теперь только не пришлось, но что это моё. И вдруг читаю — умер. Опора какая‑то отскочила от меня. Я растерялся, а потом стало ясно, как он мне был дорог, и я плакал и теперь плачу. На днях, до его смерти, я прочёл"Униженных и оскорблённых"и умилялся" 33.
А над гробом Достоевского великий философ земли русской Владимир Соловьёв сказал:
"В том‑то и заслуга, в том‑то и всё значение таких людей, как Достоевский, что они не преклоняются пред силой факта и не служат ей. Против этой грубой силы того, что существует, у них есть духовная сила веры в истину и добро — в то, что должно быть. Не искушаться видимым господством зла и не отрекаться ради него от невидимого добра есть подвиг веры. В нём вся сила человека.<…> Жизнь творят люди веры. Это те, которые называются мечтателями, утопистами и юродивыми, — они же пророки, истинно лучшие люди и вожди человечества. Такого человека мы сегодня поминаем" 34.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 При подготовке биографического раздела Свенцицкий пользовался очерком К. К. Случевского (Полное собрание сочинений Ф. М. Достоевского. Т. 1. СПб., 1892). Некоторые допущенные в этом издании неточности исправлены при нынешней публикации.
2 Петрашевский Михаил Васильевич (1821--1866) — утопический социалист, ратовал за освобождение крестьян с землёй, осуждён на вечную каторгу. Григорьев Николай Петрович (1822--1886) — поручик лейб–гвардии конно–гренадерского полка; был в числе первой тройки приговорённых к казни.
3 Милюков А. Литературные встречи и знакомства. СПб., 1890.
4 Белинский В. Собрание сочинений: В 9 т. М., 1982. Т. 8. С. 131.
5 Достоевский. Полное собрание сочинений: В 30 т. Л., 1972–1990. Т. 28 (I). С. 162–163.
6 Биография, письма и заметки из записной книжки Ф. М. Достоевского. СПб., 1883. С. 9–10.
7 Там же. С. 15.
8 Чермак Леонтий Иванович (1770--1849) — содержатель частного пансиона в Москве, где Достоевский учился в 1834--1837.
9 Там же. С. 35–38. Савельев Александр Иванович (1816--1907) — дежурный офицер в Главном инженерном училище (1837--1857), генерал–лейтенант (1884). Бережецкий Иван Игнатьевич (1820--?) — друг Достоевского.
10 Милюков А. Литературные встречи и знакомства. СПб., 1890.
11 Достоевский. 4, 229–231.
12 Достоевский. 26, 152.
13 Воспоминания А. Н. Майкова // Речь. 1881. 14 марта.
14 Достоевский. 28, I, 180.
15 Исаева Мария Дмитриевна (1825--1864) — первая жена Достоевского.
16 Ср.:"Я вчера великому будущему страданию его поклонился"(Достоевский. 14, 258).
17 Достоевский. 27, 48, 86.
18 Достоевский. 5, 99.
19 Это точнейшее определение"Записок из подполья"использовал С. И. Фудель (Собрание сочинений: В 3 т. М., 2005. Т. 3. С. 43) со ссылкой на Свенцицкого.
20 Достоевский. 5, 106.
21 Достоевский. 5, 176.
22 Достоевский. 6, 200, 202.
23 Достоевский. 14, 220, 223.
24 Достоевский. 27, 65.
25 Достоевский. 22, 7.
26 Достоевский. 27, 80.
27 Достоевский. 27, 56.
28 Достоевский. 27, 21–24.
29 Достоевский. 25, 6–8.
30 Достоевский. 26, 147–148.
31 Ср.:"Вера Достоевского была верой Голгофы, а не гуманизма. Верой трагической, то есть стремящейся повторить в себе всю евангельскую быль"(Фудель С. Указ. соч. С. 10).
32 Стих в первоисточнике указан неверно, о различных переводах см.: Достоевская А. Воспоминания. М., 1987. С. 397.
33 Толстой. Полное собрание сочинений: В 90 т. М.; Л., 1928–1958. Т. 63. С. 43.
34 Соловьев В. Сочинения в двух томах. М., 1988. Т. 2. С. 303–304.
Переписка
Ответ на письмо Свенцицкого самому себе