Страница 29 из 163
Преподобный Серафим молился перед иконою Божией Матери"Умиление". И Владычица призвала его, наименовав высоким званием:"Сей из рода Нашего". Чувством умиления и радостного восторга так обильно напоены и все пророческие слова преподобного.
"Небесная Царица, батюшка, — сказал он прот. Василию Садовскому, — Сама Царица Небесная посетила убогого Серафима, и во, радость‑то нам какая, батюшка. Матерь‑то Божия неизъяснимою благостию покрыла убогого Серафима."Любимиче мой, — рекла Преблагословенная Владычица Пречистая Дева. — Проси от меня чего хощеши". — Слышишь ли, батюшка, какую нам милость‑то явила Царица Небесная". И угодник Божий весь так сам и просветлел, так и сиял от восторга.
"А убогий‑то Серафим, Серафим‑то убогий и умолил Матерь‑то Божию о сиротах своих, батюшка. И просил, чтобы все, все в Серафимовской пустыне спаслись бы сироточки, батюшка. И обещала Матерь Божия убогому Серафиму сию неизреченную радость, батюшка".
Мы читаем эти слова преподобного Серафима, и нам кажется, что мы слышим самый голос его, видим его живым пред собою. В белом полотняном балахоне, в комканых рукавицах, в комканых бахилах, поверх которых надеты лапти, в поношенной камилавке, с крестом на шее, которым благословила его родная мать.
И самих нас охватывает чувство умиления и радости, что не только жил когда‑то среди нас угодник Божий преподобный Серафим, но что и ныне он живёт среди нас, слышит молитвы наши, утешает нас, исцеляет и вразумляет.
Будем же с чувством благоговения и молитвенной радости внимать его словам и читать о его великих подвигах, молитвах и чудесах.
Аминь.
БЕСЕДА ВТОРАЯ
Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!
Не может мир относиться безразлично к святости. То злое, что есть в мире, всегда восстаёт против духовного пути, наипаче когда этот путь достигает таких высот, как в жизни святых. Не представлял исключения и преподобный Серафим Саровский. Не для того, чтобы вызвать осуждение, а для того, чтобы во всей полноте уяснить себе его подвижнический путь, мы должны в начале наших бесед о преподобном Серафиме Саровском со скорбью сказать подробно о тех тяжких условиях, в которых протекала его подвижническая жизнь. Это важно и для нашего назидания. Нам надлежит коснуться тех монастырских условий, в которых протекала жизнь преподобного Серафима, ибо, уйдя от мира, уйдя в монастырь, в пустыню, всё‑таки не убежал он дыхания мирского, проникающего и за монастырские стены. Как говорит описатель жизни преподобного Серафима архимандрит Чичагов, ныне митрополит Серафим,"было бы несправедливо и исторически неверно, если бы мы промолчали о гонениях, которые претерпел о. Серафим".
Законы земли не могли измениться там, где жил такой великий и святой старец. Наоборот, враг человечества всегда возбуждает вражду окружающих против праведников с наибольшею силою.
Чем же соблазнялись окружающие, видя подвиги преподобного Серафима? Что соблазняло их в его личности?
Многое. Начиная с его одежды. Одежда преподобного Серафима описывается так:"В продолжение всего подвижничества о. Серафим постоянно носил одну и ту же убогую одежду: белый балахон, комканые рукавицы, комканые бахилы вроде чулок, поверх которых надевал лапти, и поношенную камилавку".
Вот вам и соблазн осуждения. Мы поклоняемся ему как преподобному, а там, небось, говорили: почему не как все, зачем этот балахон, зачем эти бахилы, почему не одевается так, как отец Иван или отец Петр?
Некто вошёл в церковь, дабы увидеть преподобного Серафима, а обедня ещё не начиналась. И вот, говорит он:"Увидел я его, до ранней ещё обедни придя в церковь: Серафим сидел на правом клиросе на полу. И братии казалось каким‑то странным чудачеством: почему не как все, почему уселся на полу?"
И так до всего было дело этому мирскому духу.
Когда преподобный Серафим удалился в пустыню, стали смущаться монахи мыслию: почему это он не ходит из своей пустыни причащаться в монастырь, хотя, как говорит описатель жизни, ни на минуту никто не сомневался, что он без вкушения Тела и Крови не оставался, т. к. кто‑то, но тайно от других, приходил со Святыми запасными Дарами и причащал преподобного. Но вот почему не так, как все, молится, почему не так, как все подвизается, почему не ходит в монастырь причащаться из своей пустыни и затвора?
Собрали монастырский собор и постановили: предложить о. Серафиму, чтобы он или ходил, буде здоров и крепок ногами, по–прежнему в обитель по воскресным и праздничным дням для причащения или же, если ноги не служат, то навсегда бы перешёл жить в монастырь из пустыни. Когда первый раз принёсший ему пищу послушник передал это постановление, Серафим ничего не сказал. Тогда было приказано вторично передать его преподобному Серафиму. И тогда преподобный Серафим молча последовал за послушником, исполнив смиренно требование братии. Но он пришёл в монастырь после 15–ти лет пребывания в пустыни для того, чтобы уйти в затвор. Ему продолжали приносить причастие в келью. Преподобный Серафим жаждал уединения в лесу и потому испросил разрешения у игумена, чтобы ему было позволено из затвора, по мере надобности, уходить в ближнюю пустынь. И опять начался ропот среди братии: в церковь не ходит причащаться, а в пустынь за две версты ходит. Дошло дело до епископа Тамбовского. Епископ прислал указ, чтобы преподобный Серафим ходил в церковь для причащения Святых Тайн.
Ему говорили:"Ты всех учишь". Преподобный Серафим смиренно на это отвечал:"Я следую учению Церкви, которая повелевает — не скрывай словес Божиих, но возвещай Его чудеса".
Другой осуждал, зачем он всех, кто к нему приходит, помазывает маслом из своей лампады, третий говорил:"Зачем ты в такое рубище одеваешься?"И ему ответил преподобный Серафим:"Иосаф–царевич данную ему пустынником Варлаамом мантию считал выше и дороже царской багряницы".
Но всё это было ничто по сравнению с теми нападениями, которые пришлось пережить преподобному Серафиму из‑за дивеевских сестёр. Описатель жизни говорит:"Вражда не оставляет человека в покое до самого гроба, поэтому преподобный Серафим во многих возбуждал злобу и зависть". Слова осуждения сказал ему на этот раз игумен Нифонт. Преподобный смиренно поклонился в ноги, но строго сказал игумену, что не подобает ему делать такие замечания. Произвели обыск."Раз пришло нас семь сестёр, — говорит сестрица Ксения Кузьминична, — к батюшке, работали у него целый день, устали и остались ночевать в пустыни. Часу эдак в десятом увидала наша старшая из окна, что идут по дороге с тремя фонарями прямо к нам. Догадались мы, что это казначей Исаия, и поскорее навстречу, отперли мы дверь. Вошли они, не бранили ничего, оглядели нас, зорко и молча чего‑то искали и приказали нам тут же одеться и немедленно идти прочь".
Преподобный Серафим относился к этим нападкам, как и должен был относиться: с великим смирением, с великим терпением, но умел, когда это находил нужным, и дать надлежащее назидание. Не только так, как это сделал с Нифонтом, которому прямо сказал, что не надлежит ему делать таких замечаний, была и другая форма этих назиданий. Она столь характерна для преподобного Серафима, что я позволю себе сделать большую выдержку, рассказав всё это происшествие словами самой монахини Евпраксии, которая была действующим здесь лицом.
"То всем уже известно, — говорит монахиня Евпраксия, — как не любили саровцы за нас батюшку, даже гнали и преследовали его за нас постоянно, много, много делая ему огорчений и скорби. А он, родной наш, всё переносил благодушно, даже смеялся и часто сам, зная это, шутил над нами".
И далее передаёт одну из таких шуток преподобного Серафима:
"Пришла я однажды, наложил он мне, по обыкновению, большую суму–ношу, так что насилу сам её с гробика‑то поднял и говорит:"Во, неси, матушка, и прямо иди во святые ворота, никого не бойся". — Что это, думаю, батюшка‑то, всегда, бывало, сам посылает меня мимо конного двора, задними воротами, а тут вдруг прямо на терпение да на скорбь святыми воротами посылает. А в ту пору в Сарове‑то стояли солдаты и всегда у ворот были. Саровские игумен и казначей с братией больно скорбели на батюшку, что всё даёт‑де нам, и приказали солдатам‑то всегда караулить да ловить нас, особенно же меня им указали. Ослушаться батюшку я не смела и пошла сама не своя и тряслась вся, потому что не знала, чего мне так много наложил батюшка. Только подошла я это к воротам, читаю молитву, солдаты‑то двое сейчас тут же меня за шиворот и арестовали."Иди, — говорят, — к игумену". Я и молю‑то их и дрожу вся, не тут‑то было."Иди", — говорят, да и только. Притащили меня к игумену в сенки. Его звали Нифонтом, он был строгий. Батюшку не любил, а нас ещё пуще. Приказал он мне, так сурово, развязать суму. Я развязываю, а руки‑то у меня трясутся, так ходуном и ходят, а он глядит.