Статьи и интервью

Вот главное, чем мы сейчас больны, а"они" – все‑таки нет. За долгие века вошло там в состав костей уважение к чужой свободе, почтение к личности, отвращение к грубости, подозрительность к бойкости. Снова скажу, часто это внешнее, но и то легче. Просто легче жить — скажем, на улице. А для христиан, когда это должно быть внутренним, соблазна меньше. Наверное, даже теперь, когда это упорно разбивали и"справа", и"слева", и снизу, детей стесняются прямо учить:"Умей вертеться".

Мне надо было говорить об английских апологетах в нынешней России. Пришлось признаться, что Льюис, которого считают лучшим в ХХ веке, у нас воспринимается странно. Суровый моралист стал скорее всего знаком принадлежности к некоему кругу, которым одни гордятся, другие – гнушаются. Одна женщина при своем ребенке радостно говорила мне, что достала для него сказки Нарнии, не подозревая, что это слово перечеркивает Льюиса целиком. О Толкине стыдно и вспомнить! Мало того, что его превратили в военную игру, – почти никто не видит, что он всерьез просит не надевать кольца.

Может быть, лучше проймут людей Дороти Сэйерс с ее прямым вызовом или юродивый Честертон? Их хоть отвергнуть легче, дикие какие‑то. Кроме того, Честертон действует далеко не только на разум. Как музыка или живопись, он просачивается в сердца и утробы не всегда, но часто. Правда, едва ли не лучше сделает это Вудхауз. Если ты не насквозь прочерствел, ты, читая его, попадешь в райский сад доброго ребенка. Англичане смеялись, но вполне понимали, когда мы говорили им, что нужнее всего здесь, у нас, – чистый сердцем Вудхауз и алчущий правды Исайя Берлин, который христианином не был.

Смотрите, как странно! Один из нас в Вестминстерском аббатстве совершенно искренне говорил о"сокровищах православия — кротости, терпении, смирении". Помню, католический священник назвал все это, прибавив райскую красоту,"Иоанновым сокровищем", которым не очень богаты"люди Петра"; а другой, потупее, как‑то сказал, что православие годится только детям и старикам, вознеся нашу бедную конфессию едва ли не выше, чем первый. Всё это правда. Моя крестная сияла в мире именно этим и англичанкой не была, хотя очень любила читать вместе со мной английские детские книги. Федотов – свободный, непредвзятый Федотов – несколько раз пишет о том, что христианство именно так преломилось здесь, у нас, еще в самом начале; видимо, и удар пришелся по самому главному, далеко не только"при Советах", намного раньше. Нас давно учат быть беспощадными и оборотистыми. Раньше это уравновешивалось очень малым остатком, видным снаружи. В советское время он был виден только изнутри. Конечно, есть он и сейчас, без него бы мир не стоял, но он еще меньше заметен – не больше, а меньше, вот вам и revival!

Чем браниться между собой, лучше бы всякому, кто об этом помнит, повторить остальным: блаженны те, кто назван так в Евангелии, а не бойкие, ушлые, шустрые, крутые. Это мирские, тупиковые способы жизни. В Ветхом Завете и то можно прочитать, что ни к чему хорошему они не ведут, даже к счастью (Пс 36 и 72). Но там речь идет о"нечестивых", а тут что? Два слоя, реальной жизни и"духовной"? Особенно страшно за детей. Опять одни уйдут из Церкви, другие — привыкнут к двоемыслию. На все это у нас уже нет ни времени, ни права.

УЛИЦА ДЛЯ ПРОХОДЯЩИХ

Мтф 12:24–26 или Лк 11:15 и дальше

Много лет, несколько десятилетий мы жили в непрестанном унижении. Это вредно не только для унижающего, но и для унижаемого. Меньше всего, как правило – тех, кто решится на евангельский ответ и, пройдя сквозь землю, найдет Царство. Тут еще надо помнить, что у этого пути есть очень противные двойники – скажем, упоенное самоуничижение и (или) преклонение перед силой. Христианин – не христианин, если он может оправдать, чтобы кого бы то ни было унижали. Делать это человек вправе только сам – «унизивший себя»… Иногда, видя плоды чужих издевательств над нами, мы благодарны промыслу, но на других это не переносится.

Если же ты евангельский путь не принял, ты будешь худо–бедно самоутверждаться и пойдешь по тем ступеням, о которых рассказал о. Ельчанинов в «Демонской твердыне». Дикое слово «я! я! я!», хвастовство, уверенность в своей правоте – и по мирской логике, без чуда, рано или поздно настанет очень печальное состояние. Описано оно миллионы раз, но я повторю коротко, для ясности.

Хочется всеми руководить. Непрерывно делаешь замечания, твердо веря в «злое добро». Все чаще и чаще унижаешь других. Если тронут тебя – истерика или что‑нибудь в этом духе. Если считают тебя неправой (-ым) – прозреваешь их неблаговидные мотивы. Говорить о том, как тебя гонят и как ты прав (а) можешь сколько угодно, не интересуясь, есть ли силы и время у слушающего. Всякое твое дело – прямо от Бога. Заметьте, я описываю набожного человека. Неверующий хотя бы не сваливает своей злой досады на Того, Кто деликатен свыше всякой меры.

С такими людьми немыслимо трудно. Особенно плохо от них в Церкви – именно они создают тот неповторимый запах, который отпугивает искренних, ищущих людей. Но стоит ли в миллионный раз об этом писать? Мне кажется, стоит, потому что с этим связана очень мучительная проблема.

Любой психолог объяснит, что помочь человеку, пока он в таком состоянии, невозможно. Он считает себя здоровым и хорошим. Конечно, теперь нет простодушного фарисея, который так прямо и скажет – все обязательные слова о своих грехах знают и с удовольствием повторяют. Но среди этих грехов мы не найдем ни любоначалия, ни беспощадности, ни патологического эгоизма.

Итак, помочь нельзя, точнее – нельзя переубедить, самая суть болезни – в непрошибаемой собственной правоте. Жалость (в виде поддакиваний и похвал) человек впитывает как губка, начисто высасывая жалеющего. Отец Александр Мень выдерживал, силы возвращались, хотя люди слышали, как он глухо стонет. Другие справляются хуже, просто лишаются чувств, задыхаются (в прямом смысле слова), болеют. Приходят они к советчику – скажем, к медику или священнику, и почти всегда получают совет быть пожестче.

Наверное, медик иначе ответить не может – что‑то вроде плеснуть водой на женщину в истерике». Школа Роджерса, поднимающая self‑image? Я спрашивала кое–кого и тоже вдруг выходит: «А вы тут – пожестче». Но по Евангелию – неужели нет ничего другого? Да, не возражать, не влезать в их конфликт и конфликт с ними; да – молиться; но неужели нельзя сделать еще чего‑то, скажем – экзорцизма радостью и жалостью? Хорошо «они» хотят только подчинения и похвал и возмущения их врагами – но все‑таки, все‑таки? Что делать, что говорить, второй час привалившись к телефону? Создавать жесткостью порочный круг, по которому скачут бесы?

Постскриптум

Кроме совета быть пожестче, хорошо знаю, что будет и совет «не судить», но всерьез его не принимаю по двум причинам:

1) те, кто его дает, преспокойно судят конкретных, живых людей с лицом и глазами, едва это затронет их самих («как можно сравнивать, это совсем другое дело!»)

2) делают они так потому, что не видят проблемы, ее двойственности, хотя формулу помнят неплохо: ужасаться злу, но любить человека. Человек, совершенно заполненный злом все‑таки редко попадается (if at all). Может быть, Льюис видел Фроста или Уэстона, но скорее это – притча.

Вот если бы мне ответили: «Пожалейте их как следует! Как Бог – нас. Как мать – плохого ребенка», было бы о чем говорить. Отец Александр – жалел. Он прятался иногда, как Серафим под подоконником, но не применял «жестокости во спасение», и даже черствости, неприветливости. Улыбался он всем.

Конечно, правду он часто подменял милостью; но называть это ложью, пусть и «pia fraus» – не стоит. Ведь правда поступков – еще не все; в «демонской твердыне» сидит несчастный, нелюбимый человек. Кроме того, шокотерапия в любом состоянии жестока, а в «таком» – еще и бессмысленна. Наконец, у нас есть прямой запрет – в словах сынам Зеведеевым, в притче о плевелах, в Нагорной проповеди.

Хорошо; а если «такой человек» мучает кого‑то? Почти всегда он – деспот, да при этом еще считает себя очень добрым. Можно приговаривать «… к хорошим людям», а можно обойтись, пояснив, что жестокость – именно и есть доброта к «плохим». Собственно, об этом мы сейчас и беседуем.