Статьи и интервью

Очень редко решают дело так, как Владимир Илюшенко ("Попытка философии","Континент"№ 95). Рассказав об очень узнаваемых и неприятных женщинах, одна из которых довела до тюрьмы и бросила его дядю, он пишет:"Все, что я нагородил здесь, вряд ли есть Истина, ибо Истина неописуема и неизреченна /…/ Муху, и даже в особенности тетю Муху, потому что я помню ее страдальческие глаза. Мне жаль Нику, которую зачем‑то прозвали Шварце Маус, /…/ Мне жаль всех, /…/"

Меня настолько это тронуло, что я бы тут и закончила, но долгий опыт подсказывает мне, что люди читают плохо. Спасибо, если начнут спорить именно с тем, что я пишу. Чаще бывает, как у того же отца Брауна. Он объяснял–объяснял, собеседник все понял иначе, и бедный патер воскликнул:"Вот что получается, когда заговоришь о серьезных вещах! Просто хоть не говори. /…/ Один человек — настоящий, двуногий — сказал мне:"Я верю в Святого Духа лишь в духовном смысле". Я его, конечно, спросил:"А как же еще можно в Него верить?" — а он решил, что я сказал ему, будто верю только в эволюцию или в этическое единомыслие или еще какую чушь".

В данном случае легче всего решить, что я не щажу людей, худо бедно выдвинувшихся при советской власти, или оправдываю то время. Как раз наоборот. Хотя точнее сказать, что я этих людей жалею, и не умозрительно, я видела плату.

II.

Только я все это написала, как мне позвонила приятельница и сказала, что в"Ex‑Libris"такая статья о Наймане, у него такая книжка! Дожидаясь статьи, поскольку я сейчас больна, поставила римские цифры. Заранее представляю, что пишет Анатолий Генрихович и умно, и беспощадно. Хотя — или потому что — мы дружили много лет, я чуть не треснула, прочитав в 1989 году в"Новом мире"проходную фразу о себе. Обиделась — будет неверно; мне было больно и я удивилась. Наверное, лучше предупреждать, да и проверишь заодно. Теперь оказывается, что это происшествие поможет мне купировать почти неизбежную и неосознанную предвзятость, когда пишешь о человеке, с которым ты общался по–человечески. Правда, он сделал удивительную вещь: я сказала ему о вышеупомянутых чувствах, мы даже спорили немного, и он попросил прощения.

Растерялась я оттого, что статью написал Виктор Топоров (отчества я не знаю и потому пишу не совсем вежливо). Я читала другие его статьи и замечала, что никакой пощады вполне живым людям в них нет. Конечно, это его дело; слава Богу, он не обещал того, что обещают люди верующие. Но осуждать других за беспощадность он не может, вышел бы готтентот. Пишу, еще не зная, что у него, очень уж волнуюсь, это крайне важно. Сколько нам это будет сходить! Никто не давит, можно и догадаться, что ужас советской власти — именно в беспощадности. И пока беспощадность есть, мы не свободны, да и не живы.

Наконец статью принесли, ничего особенного я в ней не нашла. Обычный тон, как о противном предмете, — так пишут очень многие. Есть верное, есть неверное, но я, естественно, вполне могу ошибиться. Приведу по одному примеру. Натяжка:"тонкая душевная организация" — А. Г., мне кажется, над собой смеется. Насчет крещения, смывающего грехи, - вернее, чем автор думает; христиане верят, что смывает, но ненадолго, потом неправда и немилость вменяются гораздо серьезней, а может — тогда только и вменяются. Пламенный голос отца Михаила Ардова, который защищал того, кого бьют, здесь не слышен, это уже — просто суд, а всякий суд, скажем так, неприятен и недостоверен.

Однако самое поразительное — не это. Предположим (знать я не могу), что Анатолий Генрихович больше других повторяет"дикое слово", но все‑таки и без него оно у нас звучит постоянно. Когда несколько поколений превращают в предметы, это самая естественная (не"лучшая") реакция. Но очень мало кому это вменяется! Удивительно все‑таки похоже на христианскую судьбу, что Анатолию Генриховичу не спустили. У Бродского были разные черты, у Венедикта Ерофеева тоже, но попробуй скажи. Если дело в том, что очень уж явственно у них"другое", о котором говорил Пушкин, — хорошо, попробуйте погоревать о ячестве и беспощадности каких‑нибудь ваших знакомых. Слава Богу, если попадется не церковный собеседник, а то и к милости призовут — еще бы, классические признаки самоцентризма обличать нельзя! Поэтому сейчас может возникнуть"эффект Клинтона", который — не только в жалости и не только в"судьи кто". Нам — этот эффект, Толе — печальная честь.

Здесь не надо гадать, что возразят, много раз слышала:"Как, вы не возмущены? Нет. Посмотрите…"Поскольку на сей раз обидели не меня, хоть не скажут:"Где ваш юмор?"(церковный вариант — "ваше смирение"). Господи, Господи…

Оп.: Независимая газета, 25 июн. 1999. С. 12 (Кулиса, #12)/

ЕЩЕ ОДНО ПИСЬМО ВЛ. А. УСПЕНСКОМУ

Оп.: Неприкосновенный запас, № 3(5), 1999.

http://www. infoart. ru/magazine/nz/n5/traub. htm

24 октября 1998 г.

Дорогой Успенский!

Письмо это — гораздо проще и гораздо печальней. Пора поговорить о мемуарах. Мы с Вами столько видели, что простодушные люди спрашивают, почему мы их не пишем. Не знаю, почему не пишете Вы, а своими сомнениями поделюсь.

Начнем с того, что память очень подводит. Кто попроще душой, пишет запросто прямую речь, иногда оговаривая это ("у меня, знаете, стенографическая память"). Кто повредней, их обличает. Но и без диалогов сколько всего смещается! Я много лет видела сон, что иду со Смоленского бульвара на Гоголевский по зеленому склону, и честно считала, что так переплавилось воспоминание о том, как летом 1945 года я ходила из дома, где я гостила, к жене Эйзенштейна, чтобы с ним встретиться. Видела и считала, пока один киновед мне не сказал, что тем летом Сергей Михайлович был с женой в ссоре (как Вы знаете, брак был странный, жили они отдельно) и у нее не бывал. Вероятно, я ездила к нему на Потылиху, там действительно зеленые склоны, но памяти больше не верю.

Такие странности вводят в заблуждение простодушного читателя, который ждет от мемуаров каких‑то сведений, но все это ерунда, пока не вмешалось"дикое слово". Тогда возникают привычные вывихи, тоже — попроще и повредней.

О самом простом рассказал мудрая Тэффи. Одна дама пришла с похорон и села за дневник. Написала она, что NN делал ей какие‑то комплименты, ММ — такие‑то, а покойник, человек знаменитый — такие‑то (конечно, при жизни). Избежать этого можно, но избегают так редко, что задумаешься.

Но и эта чепуха, даже трогательная (вот как одинока бедная дама!), перед особым случаем, который чаще бывает почему‑то у мужчин. Именно он, автор, наводит всюду порядок, спасает любую ситуацию, а потом другие персонажи тех же мемуаров говорят для верности, какой он замечательный. Что уж там, и это трогательно, не от хорошей жизни делается; правда, тогда надо жалеть любого, самого патологического эгоиста — и ведь надо, но нелегко.

Однако и это чепуха, пока автор занят собой. Здесь мы подходим к самому опасному. Как в жизни недолюбленный человек легко превращается в крошку Цахеса, так и в мемуарах может всех перекусать. Самые наивные чешут прямо: вышел NN в фойе и умер, вот она, Божья кара! (сама читала). Бывает и хуже: умирал мучительно, издевались в лагере и т. п. Видимо, эти варианты больше свойственны церковным людям, да и не самым умным. А вот кто угодно может просто описать своих знакомых с полной беспощадностью.

Вы скажете: должен же кто‑то обличать злодеев — но Вы как раз не скажете. Скажут скорее церковные (ведь у них осталось что‑то вроде идеологии), хотя могли бы знать, что"Мне отмщение", злорадство — большой грех, а человек многослоен.

Пойдем дальше. Бывают и не такие резкие формы, но если писать то, что видишь (даже если видишь немало), люди получаются, в лучшем случае, довольно смешные. Все мы смешны и все слабы, но не все готовы себя такими увидеть. Сколько человек делает, чтобы это скрыть! Зачем же разоблачать его? Золотое правило, как известно, работает лишь в одну сторону; если сам ты и готов, выводов отсюда делать не стоит.

Если же обойти смешные стороны и слабости, получится грузинский тост, что хорошо для семейных мемуаров, но все же фантастично. Конечно, кому‑то удается пройти между Сциллой и Харибдой, но я гораздо злее, во всяком случае — умом. Мучают меня мемуары, которые я написать могла бы.