Статьи и интервью

Отделение наше было не из легких, молились практически все. Особую любовь снискала замечательная молитва Всецарице. Для ясности (и по просьбе наших барышень) я перевела ее на русский, и только перед самым уходом (моим) появилась женщина, сообщившая, что в таком виде она недействительна, а без акафиста — и подавно. Заметьте: одна такая женщина за пятьдесят дней. Народ перепугался, но мигом успокоился — хватило простого довода, что в подлиннике она не на церковнославянском, все ж Афон.

Льюис пишет в одном из своих очерков, что"религиозное возрождение"совсем не значит"христианское". Есть какие‑то языческие культы, есть чистое за–конничество. Сейчас, в больнице, поразила меня распространенность и притягательность язычества.

Ходят какие‑то книжки, часть — про всякие диеты, просветления и магические гирьки, а часть — просто неправдоподобная, даже описывать не буду. Этот опыт знают, им охотно обмениваются. Месяц рядом со мной пролежала женщина и очень мужественная (вот уж кто отсчитывал от"стакан наполовину полон") и делающая много реальнейшего добра — помогает инвалидам, у нее такая работа. Ее склонность к космистам нимало меня не смущала, пока я, когда меня выпустили на уикэнд, не пошла купить для нее запахи в трубочках. Магазин этот очень близко от нас. Когда я входила, я услышала, что"остры стрелы у варягов", еще до этого увидела статуи Рерихов, внутри немного подождала, судорожно читая розарий, но окончательно паладу–хом, когда на стене оказались Сергий и Серафим. Справедливости ради скажу, что покупали красивые восточные палочки, запахи и камни отнюдь не варяжские гости, а какие‑то обычные молодые женщины, в самом худшем случае отдающие дань популярной магии.

Вернувшись в больницу, я немного поспорила — не о камнях и благовониях, а о том самом, чему посвящен честертоновский рассказ"Око Аполлона". Даже не столько поспорила, сколько рассказала, что мысль"буддизм и христианство одинаковы, особенно буддизм"(опять Честертон) все‑таки не совсем верна. Не знаю, как буддисты, но космисты радуются своей просветленности, замыкаются в своих медитациях и так далее, а мы (говорила я) больше похожи на блудного сына у Рембрандта. Но бедный блудный сын успеха не имел, да и отец не понравился, какой‑то жалкий, ослепший от горя, а главное — несправедливый. И впрямь, чего так радоваться непросветленному сыну?

Потерпев поражение все на том же месте, я спорить перестала, мы дальше помогали друг другу, а женщины из других палат списывали все исцеляющие рецепты Валентины Травинки и разные молитвы. Довольно быстро выяснилось, что неправдоподобные притчи и советы Христа принимают (сильно удивляясь — но радуясь) только и точно те, кто не считает себя ни сильным, ни особенно добрым. Да уж, это врата адовы не одолевают никак.

Однако пишу я о другом. Разговаривая с теми, кто учит"не давать сесть себе на голову", охотно хвалит себя за доброту и силу, очень заботится о себе — словом, с людьми вполне мирскими, по–мирски тянущимися к сакральному, мучительно думала: кого они мне так напоминают? Нет, не всегда, не в беде, не в минуту слабости, а только тогда, когда начинаются все эти просветления. И вдруг поняла: да нас же, с нашими экстатическими молитвами,"оскорбительным оптимизмом за чужой счет"(снова Честертон), непробойным эгоизмом, полным разделением двух слоев — "мистического"(о. Господи!) и предельно прагматического.

Да, примерно таковы сейчас мы, прихожане либеральных приходов. Судить прихожан"а 1а Радонеж" — не наше дело. Если они суровы к себе и догадались, что"искусство"или там"творчество", тем более"мое–е-о! творчество"и вообще дикое слово"я" — уж никак не кумир, честь им и слава. Если они немилостивы, можем ли мы показать пример милости (не к себе, а к другим)?

Искаженная религиозность — очень опасная штука, Христос это непрестанно повторяет. Вычтите из христианства милость и смирение, и уж двух вещей вы добьетесь: 1) привлекать мы сможем только магией — лучше тогда там ее и брать, где она есть; 2) никакого"покоя душам нашим"мы не обретем. Заметьте, почти стало правилом: чем экстатичней виду верующей дамы (барышни), тем больше она жалуется на то, что ей‑то хуже всех. Многие лечатся от депрессии, и без толку — это не почти физическая болезнь, а упорный отказ взять на себя"иго и бремя".

Получается как‑то очень серьезно, не смешно, разве что название — оно из Камило Хосе Селы, продавец керамики кричит эти слова английским туристам. Ну, хорошо, не смешно, а может — и не слишком горько. Отец‑то все равно примет, как только мы к Нему повернемся; что там, даже без этого. Речь не о миге, изображенном Рембрандтом, он когда‑нибудь будет, а о том, что сейчас"человек религиозный"куда ближе к честным последователям Рериха, чем к нелепым ученикам Христа. А вот на кого мы похожи–на жену пастора из фильма"Старая дева". Помните? То у нее стигматы, то она просит повезти ее в горы, и хотя герой борется как может, умильно говорит:"А мне такх–о-о–чется!". Следующий кадр — едут в молчании по горам. Поистине, сама жизнь!

ЧЕСТЕРТОН В АНГЛИИ

Часть эта — для Литвы и России, в Англии можно все найти без меня. Здесь я использую только то, что написано в других книгах. Архив я смотрела — именно смотрела несколько часов, в марте 1998 года. Надеюсь посмотреть и почитать больше, но мне очень хочется рассказать здесь, у нас, о Честертоне к его 125–летию.

Даст Бог, напишу еще что‑нибудь к тому 2001 году, когда пройдет 100 лет с его свадьбы и с начала его славы. Замечу, что славе он смущенно удивлялся, а женитьбу считал незаслуженным и неоценимым даром. К жене он относился благоговейно, к себе — несерьезно, к суете — точно так, как относятся к ней святые.

Гильберт Кийт Честертон родился 29 мая 1874 года, в один день с Джоном Кеннеди, в один год с Бердяевым и Черчиллем. Отец его, Эдвард Честертон, унаследовал вместе с братом процветающее дело (продажа недвижимости) и был, по–видимому, очень похож на идиллических отцов из викторианских детских книжек, скажем — на мистера Кармайкла из «Маленькой принцессы» Детство Честертона — уже вызов.

И в конце прошлого века, и сейчас, в конце этого, мы думаем, что «на самом деле», «в жизни» бывает только всякая гадость (Вышеславцев называл это «игрой на понижение»). Действительно, зла много, люди, мягко говоря, сомнительны, и узнать это можно прямо из Писания, например, из начала 7 главы у пророка Михея. Однако писать я об этом не стану, и так все знают.

Напомнить надо другое — то, что неустанно напоминал Честертон: все эти темные ямы не совсем «есть», потому они и исчезают, как не было, а остается, наследует землю тот слой, из‑за которого, читая сказки, испытываешь «радость узнавания».

Обойдем сразу все споры, «правда» это или «неправда». Честертон считал правдой только это, а мы пишем о нем. Судить, если хотите, можно по плодам.

Тогда получится, что в Кенсингтоне, сперва — на Кэмден–хилл, потом — в Уоррик–гарденз жила уютная, свободная, просвещенная семья. Отец, возвращаясь домой, писал акварели, гравировал, переплетал книги, написанные им для своих детей; украшал дом и сад. Честертон мало пишет о матери, но нет ни единого свидетельства о каком‑нибудь скелете в шкафу. Другая ее невестка считала ее и несобранной, и несколько властной; но оба сына не похожи на тех, кого подавляла мать.

А главное, забегая вперед, скажу: когда Гильберт стал совершеннолетним, в 1895 году, она писала ему в Оксфорд где он гостил у друга: «благодарю Бога за день, когда ты родился и за день, когда ты стал взрослым… Что бы я не сказала, что бы не дала, это не выразит моей любви и моей радости от того, что у меня такой сын.» Так не пишут «пассесивные» матери.

Звали ее Мэри–Луиза; считалось, что по отцовской линии ее семья восходит к французам по фамилии Грожан (по–английски это — Гроджин), но ученые теперь раскопали, что восходит она к французским швейцарцам. Мать ее была шотландкой, урожденной Кийт (Keith). Детей у Честертонов было трое, но дочка Беатрис умерла в 1876 году. Через три года, осенью 1879, родился брат Сесил.

Еще через много лет вдова Сесила Ада написала, что увидела она в их доме, когда пришла туда в первый раз. Самый дом видела и я, но там живут другие люди и попросить их, чтобы они меня впустили, я не решилась.

По словам Ады Честертон, стены в столовой были бронзово–зеленые. Краснодеревный стол, краснодеревный поставец с бутылками, еще какой‑то стол со скатертью винного цвета, камин по рисунку отца. Вероятно, Ада сидела лицом к двери, за которой виднелась розовая гостиная, а дальше — "длинный и дивный"("long and lovely") сад, где росли сирень и жасмин, ирисы, вьющиеся розы. У дальней стены стояли высокие деревья; сделав прыжок во времени, Ада сообщает, что на праздники отец семейства вешал на них разноцветные фонарики. В комнатах того этажа, который у нас называется первым, всюду стояли высокие книжные шкафы. Описывает Ада (уже извне) зеленые ящики с цветами на окнах.