Страница 34 из 93
Перечитала и вспомнила"Тайну Фламбо". Отец Браун горюет, что он сказал одно, а понимают — другое. Когда я примерно так рассказываю о молодых людях 20–х годов, мне обычно ставят на вид — да, именно"ставят на вид" — что или я сужу их, или что я их оправдываю. Видимо, очень трудно понять, что"любить"и"нравиться" — не синонимы. Ну, представьте себе мать и ребенка! Он ей может совсем не нравиться, она плачет — но его любит. Так и здесь — я не сужу их и не оправдываю, а с умилением вспоминаю и очень жалею. Им ведь было гораздо хуже, чем Честертону. Об этом я, собственно, и пишу. Точно так же я расскажу теперь про молодых людей 60–х годов, и просто умоляю помнить, хотя бы, что я не"сужу"их.
Примерно к 1963 году, среди тех"внуков", которым так радовалась семидесятилетняя Ахматова, появились любители Честертона. Кто‑то из них читал наш самиздат, кто‑то — подлинник. Сразу выделю крохотное множество, читавших точно так, как люди 20–х годов. Помню, Женя Рейн приехал летом 1964 и, судя по разговорам, восхищался чем‑то честертоновским, совсем как те, вроде"Во дает!".
Новым было другое: несколько очень молодых людей открыли сперва в себе, потом — в книжках ненависть"ко всем этим гуманизмам". Леонтьев, де Местр, даже Леон Блуа — немедленно нашлись, эти книги были, и Честертона поставили в тот же ряд. Один из этих молодых людей решил стать католиком, причем особенно полюбил мечи и костры. Помню, Шимон Маркиш ужасался таким речам и, бегая по бульвару, спрашивал:"Ну, скажи, должно же быть в христианине что‑то от святого Франциска?"
Должно или не должно, человек, о котором я говорю, наивно и восхищенно рассказывал мне тогда же, что одна женщина, услышав о смерти Иоанна XXIII, с облегчением сказала:"Такие только на небе и нужны"; а когда же он все‑таки усомнился — "как же так, жгли людей…", она сказала:"Не людей, а еретиков". Очень скоро к поклонникам этого рода прибавились несколько человек, к церкви (тогда) не стремившихся. Быстро сколачивалось что‑то вроде"Action Francaise", и такой, где верующих — немного, да и не это важно (припоминаются"бледные братья"у Льюиса, в"Кружном пути").
Поздней осенью 1969 года, когда я снова переехала в Москву, Честертон прочно вошел в число их героев. Познакомившись за несколько лет до того, мы горевали об этом с Сергей Сергеевичем Аверинцевым. Помню, он говорил:"Ну, как доказать, что христианство все‑таки связано с милостью?!"Христианин Честертон тоже был с ней связан, и в двух докладах — Кяарику (1966) и Виперовские чтения (~70) мы пытались ввернуть и это, хотя в основном речь шла о красках и прозрачности Нового Иерусалима.
Примечания
Очень трудно составлять personalia: скажем, Эйзенштейна знают все, кому придет в голову читать эту книжку; ну, а Гуковского или Фрейденберг?
Поэтому позволю себе счесть промыслительным указанием слова человека, набиравшего этот текст:"Да никого не знают, кроме Аверинцева и Эйзенштейна". Конечно, речь в примечаниях пойдет только о тех, кто участвует в действии, а не присутствует в выходных данных той или иной книги.
1. мама и папа - Вера Николаевна (1901–1998) и Леонид Захарович (1901–1990) Трауберг. Отец был кинорежиссером.
2. Стенич — (Сметанич) Валентин Семенович (1898–1937) - блестящий переводчик, еще тогда догадавшийся, что самому лучше не писать. Как видно по дате, умер после ареста.
3. Кунина - Ирина Ефимовна (1900–19??) - поэтесса. Уехала заграницу, вернулась и снова уехала еще до конца 20–х годов женой дипломата Божедара Александера. Несколько лет назад написала мемуары"Ровесница века".
4. пер. И. Бернштейн
5. Берти, Бинго, Ронни - в книгах и Годунов–Чердынцев, и герои Вудхауза — люди чести. Наши ими не были. Но мы все знаем, какими были в жизни bright young things. Даже у Ивлина Во они — не такие уж джентльмены. Кроме того, Вудхауз сделал своих Берти и Ронни шестилетними, как он сам.
6. студенты ВГИК'а — (т. е. Всесоюзного Государственного Института Кинематографии) - Леонид Анатольевич Барн (1922), Юлий Теодорович Дунский (1922–1982), Николай Васильевич Комарский (19? — 197?), Валерий Семенович Фрид (1922–1998)
7. няня - Лукерья Яковлевна Буянова (ок.1880–1942)
8. Фрейденберг - Ольга Михайловна (1890–1955) - замечательная исследовательница античности
9. Блейман - Михаил Юрьевич (1904–1973) - киновед и сценарист, знаток русской поэзии
10. Гуковские - Гуковский Григорий Александрович (190? — 195?) - историк русской литературы, Гуковский Матвей Александрович (1898–197?) - историк культуры; до 1949 г. — заместитель директора Эрмитажа и проректор Ленинградского университета.
ЧЕСТЕРТОНОВСКИЕ СЮЖЕТЫ
Оп.: ж–л"Индекс", №14, 2001 г. 132–136.
Над холмами Литвы
Что‑то вроде мольбы за весь мир…
Ровно десять лет назад папа Иоанн–Павел II опубликовал энциклику"Centessimus annus". Она означала, что прошло сто лет — тоже ровно в мае — с очень важной энциклики Льва III"Rerum novarum". Замечу для желающих, что обе они, вместе, опубликованы по–русски с невиданной быстротой летом 1991 года. Издание это — большая желтая книжка в мягком переплете — совпало с концом советской власти. Содержание энциклик очень этому соответствует.
Можно было бы написать о них отдельную статью для"Индекса", вообще‑то о них написано очень много, потому что речь в них идет о социальных делах. Но сейчас я хочу сказать только об одном: у Иоанна–Павла II есть кусочек текста, который трудно читать без слез, хотя, как всегда в энцикликах, там нет ни малейшего пафоса. Римский первосвященник сдержанно вспоминает первую половину 80–х, когда так трудно было в Польше, опасно — во всем мире и (прибавлю от себя) невыносимо здесь, у нас.
Бог милостив, именно эти годы я провела между Россией и Польшей, то есть в Литве. Милость тут значит, что, как ни странно, в Литве было не так невыносимо, как в России, и не так трудно, как в Польше. Помню, из Литвы посылали в Польшу сахар. Граница была закрыта, но однажды появился священник, похожий скорее на бомжа. Совершенно не представляю, каким образом он добрался, но мало того — из Литвы, прихватив одну монахиню (все они тогда были тайные), он поехал в Москву, подбодрить тех, кто уж очень страдал за Польшу. Утешения у него были исключительно те, что Бог не оставит, а Папа все время молится.
Только что я написала, что в Литве было не так невыносимо, как в России. Но это неверно. Точнее сказать — "на острове Лапута", или, еще точней,"в городе Китеже". Обычная Литва к этому времени стала наконец довольно советской, научившись не работать, огрызаться и даже приставать на улице с упреками типа"что ж это у вас пальто запачкано?". Она пожухла, как ни красили старый Вильнюс в конфетные цвета, и — в отличие от 50–х или 60–х — об Европе почти не напоминала. Усилилась и нелюбовь к русским, и сходство с ними, причем похожи стали на советских, а не любили именно русских, даже если в них ничего советского не было. Однако Лапута или Китеж там оставались, а здесь — не знаю. Наверное, тоже (бывает ли без них?), но я бы не заметила, иначе Бог не засунул бы меня в Литву на четыре с половиной года, с осени 79–го до лета 84–го.
Что же происходило в этом Китеже? Описать это нельзя, как вообще ничего нельзя описать, — в словесности мало измерений. Можно сказать иначе: как передать бесконечно малые, как передать интегралы? Ну, интегралы еще туда–сюда, но скорее не словами. Может, музыкой? Или обликом города вместе со всеми изменениями неба? Не знаю.
Однако средство для описания есть, теперь его называют мифом. Расплодились и писатели такого рода — Уильямс, Толкин, Льюис. Средство это опасное, нестойкое, оно очень быстро превращается в муляж, да еще злобный,"наши" — "ваши". Но некоторые сумели им пользоваться, и лучше всех, по–моему, Честертон.
Именно его я переводила в те годы. Собственно, я его переводила постоянно, но тогда перевела, кроме эссе, четыре романа, по одному в год. К этому мы еще вернемся, а сейчас попытаюсь ему подражать — в смысле сюжета, конечно; не больше.
Жили мы в квадратном дворе, где росли плакучие ивы, в трехкомнатной квартире. Сын тогда только что женился в Москве, у него родился сын Матвей (Мотеюс), и они иногда приезжали; а жили там мы с дочкой и кот Кеша. Этот кот был председателем честертоновского общества, избранным в 100–летнюю годовщину с честертоновского рождения, 29 мая 1974 года, когда Сергей Сергеевич Аверинцев, братья Муравьевы, Юлий Анатольевич Шрейдер и Кястас Янулайтис основали у нас (здесь, в Москве) честертоновское общество. Много позже я узнала, что тогда же его основали в Англии. Чтобы сильнее было, для этого случая Кешу назвали Инносент Коттон Грей.