Страница 37 из 93
У НАС НЕМЫСЛИМО МНОГО ЛЮДЕЙ БЕЗ РЕМЕСЛА
17 Апреля 2001 http://old. russ. ru/krug/20010417. html
Наталья Леонидовна Трауберг — переводчица с английского, французского, испанского, португальского, итальянского. Среди переведенных ею авторов выделяет: с испанского — Мигеля Делибеса, Камило Хосе Селу, Ану Матуте; с португальского — Ж. М. Эсу де Кейроша; с французского — Жана–Батиста–Анри Лакордера, Эжена Ионеско; с английского — Пэлема Гренвила Вудхауза, Гилберта Кийта Честертона, Клайва Степлза Льюиса; с итальянского — Луиджи Пиранделло.
— Ваш отец — известный режиссер. А кто‑нибудь из семьи был связан с литературой?
— Родители происходили из сравнительно интеллигентных семейств. Папа — из одесской буржуазной семьи. Дедушка Захар Трауберг, сын бухгалтера, в юности ушел из местечка, работал в газете, а впоследствии переехал с семьей в Питер и стал было издателем, вернее, совладельцем массового издательства"Копейка", но не тут‑то было… Он был верующим (видимо, иудаистом), веселым, милым человеком. Мамина семья никакого отношения к литературе не имела, если не считать того, что бабушка Мария Петровна была классной дамой и преподавала русскую литературу в хорошей женской гимназии. Она была верующей, любила Лескова. Дедушка был чиновник.
— Вы читаете на испанском, английском, французском, немецком, португальском… Где вы учили все эти языки?
— В детстве у меня были учительницы французского и немецкого. Мама считала, что меня надо воспитывать так же, как ее воспитывали. В 11 лет я поняла, что раз мои любимые книжки ("Маленькие женщины","Маленькая принцесса") написаны по английски, то я буду читать их в оригинале. А так как я уже знала и французский, и немецкий, то стала читать на английском и к 16–ти легко на нем читала. А учила его уже позже. Какое‑то время я не могла получить чисто английский диплом для того, чтобы преподавать в школе, потому что мне не давался англосаксонский. (Когда я училась в университете, то хотела стать медиевистом.) Потом в университете я увлеклась испанским, мы его учили"с нуля". Но любимый язык — английский.
— Помните ли вы момент, когда впервые подумали:"Да, я переводчица!"?
— На третьем курсе я так думала. Мне казалось, что я летаю, но этот полет мне явно померещился. Тогда я переводила множество авторов вплоть до Йейтса и была упоена собой.
— А теперь, если оглянуться назад, — с какого произведения вы состоялись как переводчик?
— Мне нравится переводить, но я никогда не бываю совершенно довольна своей работой.
— Кто ваши любимые авторы? Или это некорректный вопрос, так как вкусы со временем меняются?
— Недавно в Оксфорде меня спросили:"Если бы вам не надо было зарабатывать деньги, кого бы вы переводили?"… Что ж, в таком случае я бы переводила только Вудхауза и Честертона. Это и есть мои любимые авторы.
— Как вам кажется, существуют ли непереводимые произведения?
— Наверное, нет. Просто надо найти переводчика, который способен воспроизвести аналогичную индивидуальную стилистику в пределах иного языка. Другой вопрос — искать такого человека можно очень долго. До 1989 года я думала, что Вудхауз непереводим. (По–русски тогда был доступен оскопленный Вудхауз — перевод, сделанный в 20–е годы.) Жаргонизмы вроде"парни","круто"или"ты" — в обращении к слуге — выглядели бы попросту вульгарно… Читая Честертона, даже в плохом переводе, не всегда, правда, но видишь, что этот писатель думает что‑то хорошее. А у Вудхауза кроме языка ничего нет. У него все сплетено из различных оттенков слов… Но вот в конце 1989–го я взялась за цикл о лорде Эмсворте и его свинье. Переведя рассказ"Лорд Эмсворт и его подружка", я поняла, что, во–первых, работать с произведениями Вудхауза для меня огромная радость, и, во–вторых, что я с удовольствием пишу и говорю за героев. А что из этого получается — судить читателю.
— Много ли у нас издано произведений, загубленных русским переводом?
— Очень много, и это происходит из‑за низкого уровня переводчиков. Сейчас в переводных произведениях часто встречаются плохо построенные и синтаксически слабые фразы, смесь канцелярита с феней… Ну ничего. Теперешнее состояние переводной литературы — цена, которую нам приходится платить за свободу.
— Насколько в области перевода важна фигура редактора?
— Раньше в качественных издательствах, например в"Худлите", работали отличные редакторы. Виктор Ашкенази из журнала"Иностранная литература" — замечательный редактор. Все переводчики иногда пишут глупости. Хороший редактор орлиным взором окидывает проделанную нами работу. Когда я переводила"Конец одного романа"Грэма Грина, то вместо"чехла для грелки"написала"футляр", а вместо"зерен" — "бобы". Витя эти ошибки тут же исправил… А сейчас во многих издательствах редакторов нет, и если я не замечу свою ошибку, она будет кочевать из книги в книгу.
— Вы хорошо представляете себе современную ситуацию в британской литературе?
— Современную — плохо. Я остановилась на Фаулзе. Не так давно просмотрела несколько книг Стивена Фрая, наиболее внимательно — "Лжеца"(The Liar). Это роман о мальчике–педерасте, который много врет и влюблен в другого подростка… По–моему, книга прелестная и, наверное, хорошо написанная, но у меня нет ключа к этому типу литературы. Если бы мне сказали, что это написал августино–францисканский теолог, обличая, например, тщету человеческих страстей, я бы поняла. Но это явно не так.
— А современную испанскую литературу вы читаете?
— Совсем ее не знаю. Я застряла на Делибесе и Селе (это 70–е годы), очень любила их и с удовольствием переводила. Если я и возьмусь за испанскую литературу, то за Хуана де ла Крус, это иностранный заказ.
— Вы каждый день переводите?
— Стараюсь. В молодости каждый день переводила.
— Для перевода нужно вдохновение или это рутинная работа?
— Конечно, вдохновение необходимо. Переводчик отдает автору себя, полностью растворяясь в произведении. Если переводчик, образно говоря, не убьет в себе себя, как иконописец убивает в себе живописца, он не сможет работать. Почти никому это не удается, и я сама, переводя, больше пишу, чем перевожу. Есть несколько типов переводчиков. Например, те, кто в переводе утверждают скорее себя, а не автора, — таким был покойный Андрей Кистяковский, сейчас отчасти таков Владимир Муравьев. Андрей говорил:"У меня школа Жуковского: я пишу". Есть буквалисты. А есть те, о которых я говорила сначала, те, кто растворяется в произведении — Анатолий Гелескул, Борис Дубин, Григорий Дашевский… наверное, Виктор Голышев. Когда читаешь Набокова в переводе Голышева, не веришь, что это написано по–английски, а не сразу по–русски. Последнее время мне нравится молодая переводчица Катя Доброхотова–Майкова: в переводе у нее удивительно нежная рука.
— Как вы считаете, возможен ли адекватный перевод поэзии?
— Раньше я поэзию не переводила, а сейчас вынуждена, потому что не могу просить издательство заплатить кому‑то другому. Какое‑то время назад, если в тексте встречались три строчки Спенсера, я звонила кому‑нибудь, и он переводил. А теперь иногда приходиться переводить самой.
Человек не может делать того, чего не умеет; не может, к примеру, стать балериной, если в детстве никогда не танцевал. Я знаю это на собственном примере: мамина мечта стать балериной не реализовалась, дедушка не пустил ее в училище, и она захотела сделать балерину из меня. После чего я перестала двигаться. Стихов я никогда не писала, но поэзию всегда очень любила. Сейчас, берясь за перевод поэзии, я вспоминаю то, чему нас когда‑то учили. Мне нравится переводить стихи… хоть и очень стыдно.
— У вас не возникает желания перечитать свои старые работы и что‑нибудь в них изменить?
— Сейчас — нет, из‑за большой загруженности… Конечно, я бы хотела кое‑что переписать. Как‑то я заново переписала свой перевод одной пьесы Гарсиа Лорки… Сейчас интересно посмотреть, вытянула ли я Селу, мне очень нравился этот автор. А может быть, Камило Хосе Села или Мигель Делибес уже"не работают"… Сейчас я не на подъеме, лучший возраст для перевода прошел.
— Вы считаете, что для перевода существует"золотой"возраст?
— Не знаю, для меня этот возраст был с тридцати до шестидесяти. А теперь я слишком устала, много болела. Перевод — это ремесло, его можно сравнить с игрой на рояле: если делаешь большие перерывы, много теряешь. Вообще перевод — очень полезное для души занятие, он помогает избавиться от ячества, снимает проблему"дикого слова".