Страница 43 из 93
Что Вы чувствовали, когда началась война?
Только дикий страх, ужас перед бомбежками. Я в состоянии сжавшегося зверька была года два: плач и беспрерывные молитвы… Мы были в эвакуации в Алма–Ате. Киношники в Алма–Ате жили совершенно позорно — в смысле богато.
Кто именно?
Да все, весь наш дом. Его и называли"лауреатник". Несколько отличался от всех только Эйзенштейн. Он был, наверное, очень циничным, но взрослым человеком. Остальные были подростки, остановившиеся в развитии примерно в 1930 году. Козинцев, Пырьев, Александров, другие. Козинцев был получше других. Это был тихий, запуганный киевский еврей, печальнейший и, в отличие от остальных, не распутный.
Кто Ваш любимый герой в русской истории?
Феодосий Печерский и Нил Сорский.
А в светской истории?
Наверное, писатель какой‑нибудь. Не знаю. Конечно, Пушкин. Куда ни посмотри, все‑таки Пушкин.
А за что Вы любите Пушкина, как спросил бы Гейченко Довлатова?
Райскость, райскость… При всем моем обскурантизме, при том, что я так боюсь людей искусства, через него шли райские песни.
А стрельба и так далее?
Что поделать, все мы какие‑то гадости делаем. Это его слабость. Как человека я очень люблю Жуковского. И стихи его, конечно, люблю.
Как Вы относились к Сталину до войны, во время войны?
Всегда с непередаваемым ужасом. Даже была легенда, что, когда мне было очень мало лет, я в кино увидела его лицо во весь экран и жутко заорала. Самое мерзкое во всей этой истории заключается в том, что в 1946 году я стала комсомолкой и была ею около 3 лет. Я на факультете была хорошей студенткой, как и любое начитанное с детства, книжное существо, и то, что я не была комсомолкой, им портило какую‑то картину. Они обещали мне какие‑то милости, типа именной стипендии. Все это меня мгновенно ухайдакало, я представила себе, что это крайне возвышенно. Я бы одумалась, если бы не Валя Берестов, который приехал из Москвы, и начал меня стыдить за то, что я сижу и читаю Ахматову и Мандельштама, в то время как народ делает что‑то другое. Он предстательствовал за народ, лез из кожи, призывая меня перед народом повиниться, как следует. Я очень впечатлилась. Эти два с половиной года я провела в абсолютном поругании, потому что за свой комсомолизм терпела постоянные издевательства от всех моих друзей. Они просто плакали, глядя на мои заблуждения.
Даже тогда существовали антисоветски настроенные молодые люди?
Да, и не так уж мало.
Тогда откуда взялись после ХХ съезда"лирики", которые стали бороться за возрождение"ленинских ценностей"?
Я не знаю"шестидесятников", я"шестидесятником"никогда не была. К"пятидесятникам"я имела отношение, да."Пятидесятники" — это были люди, которые сидели со своими вернувшимися из лагерей друзьями, выпивали одну бутылку вина на 15 человек, безостановочно пели<По тундре, по широкой дороге>и слушали рассказы вернувшихся друзей. Вот — "пятидесятники". Они были людьми, которые ненавидели войну и все тоталитарное. Верующих тогда среди них было очень мало, может быть, вообще никого. Но они были, простите за выражение, гуманисты. Они были милостивые, они были против всякой жестокости. Прошедшие лагерь и войну, они знали, что ни война, ни лагерь ничего хорошего не несут. Они ненавидели войну и лагерь.
Почему же эти замечательные люди остались как‑то в тени, на обочине?
Не были они на обочине. Просто их знают мало.
Но это и есть обочина. Кто знает писателя — "пятидесятника"Федорова? Единицы…
Из их числа только Сахаров получил мирскую славу и стал на верху горы. И его черты святости, его детскость — это квинтэссенция пятидесятничества. Он идеальный герой пятидесятничества.
Вы могли бы сформулировать какие‑то поведенческие отличия"пятидесятников"от"шестидесятников"?
Пятидесятник, в кого бы он ни верил, прекрасно понимал, что недопустимо произнести хоть одну букву в защиту насилия. В шестидесятых это"добро с кулаками"откуда‑то взялось. Вообще, мне кажется, весь мир пережил в 50–е годы какую‑то реформацию, поклонился детскости.
Что Вы имеете в виду? Хиппи в 50–е еще не начинались…
Хиппи не было, но вот уже был Селлинджер, еще некоторые люди, которые говорили за всех, апеллировали к каким‑то сентиментальным, частным ценностям, к семье, ребенку…
Для пятидесятников была вообще закрыта тема сотрудничества с советским государством?
Когда в 50–х нас, молодых, пригласили работать в Худлит редакторами, мой друг пошел туда служить, а я пыталась доказать, что там работать нельзя. Меня вызвало какое‑то начальство, стало спрашивать, почему я не иду, крутили какой‑то гуманизм:<Кто вас обидел?>.
Как Вы думаете, были ли в советское время написаны какие‑нибудь книги, которые имеют универсальную, безоговорочную ценность, без скидок на тяжелые исторические обстоятельства?
То, что англичане назвали бы Great? Я могу назвать. Я скажу о том, о ком у меня нет ни секунды сомнения: Мандельштам.
Но Мандельштам писал стихи и до 1917 года. А из того, что принадлежит собственно советскому периоду?
Однажды мы с дочерью стали думать: кого из родившихся в советское время, можно считать аболютно нормальным человеком. Мы упорно называли только одно имя: отец Александр Мень. Я знала священников не хуже. Но он действительно создавал впечатление абсолютно гармоничного человека.
К Вашему другу Венедикту Ерофееву это не относится, он не был гармоничным человеком?
Нет. Он очень изменился, когда принял католичество. Мне кажется, он взял в католичестве самое ужасное — жесткость. Потом, перед смертью, в нем этого, слава Богу, не было. Я все таки думаю, что христианство — не мизантропия, а прежде всего жалость, плач.
Скажите, Вам вообще российская история симпатична?
Нет. Мне любая история несимпатична.
Но все‑таки?
Плохая история.
Если бы у вас была возможность выбрать век и жить в нем?
Если мы говорим не о сказке, то они все, более–менее, одинаковы. Если о сказке — вудхаусовскую Англию. А в России, наверное, никакой.
Вы могли бы как‑то описать, что такое"русский человек"по сравнению с"человеком вообще"? Какие‑нибудь характерные черты…
Русский, если начать с хорошего, — это кротость. Этой драгоценности исключительно мало, но кроткие спасают страну. А на другом полюсе — беспощадность, которую я видела в советской жизни. Она выражалась не в отсутствии доброты, а в отсутствии пощады, в отсутствии милости. Я уверена, что самые совершенные и лучшие существа в каждом народе — это его святые. Почему я сказала о Феодосии и Ниле — максимализм и полная преданность Богу Нила, и она же, но еще помноженная на какую‑то особую кротость, — у Феодосия. Что‑то очень похожее я видела у русских людей. В этом смысле какое‑то невероятное сокровище Россия в себе несет. Как и все сокровища — это капелька, но ее, вероятно, хватает. Потому что Содом и Гоморра не произошли с нами, а должны были произойти еще в 30–е годы.
А 60 миллионов убитых людей?
Все‑таки это — не Содом и Гоморра, там ведь вообще никого не осталось. В 1983 году я поехала в Вильнюс к кардиналу Сладкявичусу, потому что сходила с ума и просила его о чем‑то вроде экзорцизма. Он сказал: не нужно, потому что сейчас зло немыслимо сильно, и что моя депрессия в такой ситуации — нормальное состояние, что могло быть и хуже; и попросил, чтобы я никогда не гневила Бога.
Есть ли у человека, который прожил жизнь в СССР, какое‑нибудь позитивное знание, отличающее его от человека, который советского опыта не имеет?
Вроде нет. Я не знаю. Я не могу себе представить, что иначе было бы со мной. Зачем‑то Бог все это попустил, а зачем — не знаю. Я считаю, что"советы" — в любом случае ужасны, и гордиться нам нечем. Совершенно нечем нам гордиться… Мы очень страшны.
РАЙ, ЮМОР И УЮТ
Газета Иностранец #6, 1999 г.
Наталья Леонидовна Трауберг — из тех людей, благодаря которым мы не задохнулись в коммуналке советской культуры. Великолепная переводчица с английского языка, но не только. Ее дар — шире, она смогла проникнуться английской культурой и передать ее дыхание нам. Среди своих многочисленных переводов она радуется книгам Пэлема Грэнвила Вудхауза, известного массам россиян по сериалу"Дживз и Вустер", поставленному по мотивам его сочинений.
Я не училась в советской школе
— Наталья Леонидовна, где вы учились?