Страница 53 из 93
Бог говорит:"Предоставьте дело Мне! Вы же не умеете, вы напортачите, и будет больно!.."
Христианин — химическое вещество; спасаются и нехристиане, а христианин служит вместе с Богом. В Раю мы встретим таких людей, что остолбенеем — мытарей и блудниц. Они здесь не жили по законам Царства, а мы можем, мы — помощники Христовы.
Бог нам попустил повторить Тайную Вечерю! Как мы после этого выживаем — непонятно, такое чудо! Мы никогда не будем достойны…
Когда человек не выдерживает никакой правды, его надо гладить и утешать.
Отец Александр Мень говаривал:
— Люди бывают больные и очень больные.
— А какая разница?
— Больные понимают, что они больны, а"очень" — нет.
Вот притча из жизни. Захожу в вагон метро, усталая, но все места заняты. Гляжу, девушка сидит, увлечённо читает. Что читает? Присмотрелась — "Добротолюбие". Про то, что надо старушкам иногда место уступать, там не написано…
Пока человек молод, он живёт массой интересов, крепостью тела. Но с возрастом интересы блёкнут, здоровье слабеет, и если до 40, ну до 50–ти лет он не сумеет опереться на Бога, он становится жалким. Если не научиться к этому времени ходить по водам, а это получается исключительно помощью Божией, то начинают тонуть, цепляться за то, что он вроде ещё ничего, за успех — и всё обламывается, как лёд в проруби. Ветхий человек отваливается кусками, это видно, и что остаётся?..
Католические священники, разговаривая с человеком, прощупывают, на чём он взовьётся. Соглашается, соглашается — сама кротость, а потом — "Ну уж нет!". Вот там‑то и надо работать.
<Грустный вздох после очередного перечисления мелкой бытовой ерунды>
"…Ну это же всё мирские, земные штуки. Ведь мы друзья Христовы, Он нас так назвал. Ну, можем мы сделать хоть что‑нибудь, о чём он просил?!"
Трудность в том, чтобы в этом мире жить по законам Царства.
Да, это почти невозможно, но — бывает, я много раз видела. И тогда что‑то будет получаться. Всё прочее рушится рано или поздно — дом на песке.
Человек нуждается в любви. Но он никак не поверит, что его любят слабого, а не за силу.
Мне кажется, что психотехники часто обращают человека к себе, а надо — к Богу.
Данное мне настолько больше того, что заслужил! Существуешь ведь только благодаря Божией любви. Трудно представить, что было бы с самыми брыкающимися и упирающимися, если бы не она.
Христианство — это далеко не вседозволенность. Это — милость к другим, чтобы взамен нести их крест.
Влюблённость — гораздо лучше, чем полное свинство или железно–махровый эгоизм, но это немыслимо опасная вещь, расплатиться за которую можно только строгим единобрачием.
Смирение — это не пришибленность, оно совместимо со смехом, рассуждением, потому что оно не от мира сего, а из другой оперы: это жизнь на коленях перед Богом.
В отличие от любви, которая есть вершина всего, смирение — основание всего. Оно имеет бурый цвет, как почва. Это — отсутствие гирь на ногах, механика хождения по воде. Оно несовместимо с механикой твёрдых религиозных тел типа"моя религиозная жизнь","я — то‑то","я возьму!".
Отца Александра (Меня) попросили дать почитать что‑то о мистическом опыте. Он рекомендовал:"Читайте главы 40–55 из Второисайи, вот вам и вся мистика". Там звучат чудесные новозаветные мотивы: как справляться со злом, бросаясь в ямки милости Божией.
<Во времена молодости>Сначала я впала в народничество, потом выпала с какими‑то судорогами…
А теперь начнётся стервозная часть моего рассказа…
В 60–80–ч годах людям была оставлена единственная лазейка, чтобы выжить: умей крутиться, отношения типа"ты — мне, я — тебе". Было бы странно, если бы люди не воспользовались ей, так что это стало образом жизни. Например, редко–редко человек удерживался от эдакой заискивающей манеры подхода к продавцу. Чтобы не жить так, надо было вцепиться в Бога, как Томасина, кот висела на чёрной трубе на когтях. Тех, кто так делал, Бог не оставлял, а других — как они хотели. И как люди жили? Пили, крутили"романы"друг с другом, занимались блатёрством, некоторые делали жалчайшую карьеру. Когда они приходили к вере, они были в более трудном положении, чем блудный сын. Тот, душечка, хотя бы о себе никакого хорошего мнения не держит. А те думают, что они кое‑что имеют (хотя на самом деле не имеют, но им так кажется), и как им пройти по узкому перешеечку в Царство, отбросить мешающую самость?!
<Комплекс"творчество">Мир чётко делится на тех, кто плачет от восторга, и прочих, которые завидуют и даже травят автора. Прямо как помешательство.
Пока тот человек рассуждал, что христиане — это мура, а вот они — соль земли (потом он прошёл много стадий и сам стал христианином), я плакала в кашу. Варила кашу на кирпичах и туда плакала…
Одна женщина побывав на выставке византийской мозаики и наглядевшись на суровые и пристальные лики, воскликнула:"Жизни нет от этих пантократоров!"
Отец Александр говорил:
— Если есть"букет", то ничего не выйдет.
Мы, как кенгурицы, вскочили:
— Что такое"букет"?
- "Букет" — это самолюбие, обидчивость, зависть, чувство недоданности, досадливость. Он постепенно устраняется, если этого хотят.
Самые трудные грехи прозрачны для их носителя: он их не замечает. Так и получаются фарисеи: он считает себя правильным, даже делая что‑то нехорошее. Почему невидимо? Потому что это не проблема совести. Тут специфический запах самоправедности. Это растёт вокруг великих вещей, чаще всего около религии.
Пока человек кается, он не хулит Духа Святого, — как здорово!
Когда сам не видишь в себе греха, спроси другого — и он сразу скажет. Я спросила. Мне ответили:
Мама:"Ты всё время думаешь".
Папа:"Чувство исключительности".
о. Станислав (Добровольскис):"Ну и думай о себе как об исключительном человеке. Так о себе каждый и думает: мол, всё через него проходит. Но при этом все мы — сетка в руке Божией".
О. Станислав писал о. Александру (читать с умилительным сильным литовским акцентом):"О, как тяжек Ваш пастораций в Великом Бабилоне".
Еще из слов о. Станислава.
"Приезжаю я к Лариса. Стройнонога миниюбка!"
Совет моей дочери:"Со всеми считайся, туфельки ставь ровно".
"И он говорит и говорит:"Я — в Духе!"Ах, святые не сказали:"Я в Духе"".
Был пост. Мы устали, еды не было, кроме мерзкого"супа с наполнителем"(из пакетика), с каким‑то комбижиром, что ли. Делать нечего, сварили, наглотались. А один молодой человек отошёл в сторонку и принялся печь картошку. О. Станислав по этому поводу стал рассуждать:"Гордыня воздержных, о, гордыня воздержных! Что я скажу? Господь может наказать падением. Это жалко. Господь может наказать болезнью. Это тоже жалко Что же Он сделает?"
И мы всё гадали, что же Он сделает? Но не додумались. А вскоре этот юноша вышел из священства и женился.
Была тётка, которая говорила, что жгли не людей, а еретиков. Я рассказала о. Станиславу. Он прыгал и кричал:"Откуда вы в России таких берёте?"
<О поэте трагической судьбы Франсисе Томасе>Он избавился от болезни, но всё равно ухитрился умереть в довольно‑таки тяжёлых условиях.
… Вот недавно я выступала в беседе в совершенно отвратительной роли каркающего пессимиста.
… А вера, надежда, любовь — это теологические добродетели: их нельзя выработать самим, они даются свыше… или не даются. Почему? — тайна из тайн, кто бы мне сказал.
Вот сегодня, пока я кого‑то ждала, один молодой человек начал меня учить говорить"нет":"Вот вы всё терпите, всех слушаете. А если скажут — кошку убить, так тоже послушаете?"
Ну что за рассуждения! Сказать"нет"надо там, где есть образ греха, а не там, где надо терпеть, а не затевать скандал, потому что терпеть не хочешь.
Томас Мёртон вначале не мог читать Терезу малую — ему худо становилось от слащавости. И Честертон не мог. Там есть такие обороты на устаревшем французском — "О Господи, Любовь моя! О, мой единственный Друг!"Тереза не виновата: в ней не было ни капли слащавости, она, бедная, писала на том языке, на котором умела. А потом из неё сделали сахариновую куклу, старались — будь здоров! И сейчас стараются. Из каждого святого, более–менее, делают такую сахариновую куклу. Вот из о. Александра Меня тоже… какого‑то не такого делают, каков он был.
Одно из сокровищ ребёнка — жалость к вещи как к существу. Его довольно быстро теряют, начинают проявлять жестокость к этому беззащитному созданию.
Надо отвергнуть дурную взрослость, некую запутанность в сложности. Просто принять, что Христос — агнец. Сделаться как ребёнок — не в смысле детской капризности и безответственности, а в смысле полнейшей зависимости: у детей от взрослых, а у нас от Христа.
Богемную расхлябанность часто принимают за детскость. Это опасно. Хорошенький ребёнок! Это больной человек. Добрый‑то он добрый, да только долго таким добрым не останешься.
Стать как дитя — не значит уподобиться Питеру Пену. Тот лишил себя ответственности, он стал самым дурным, что есть в богеме и что принимать не надо, ибо там грех радостно делает своё дело. (В самой богеме есть капелька золотого запаса — освобождение от мещанства; кстати, в мещанстве тоже есть капелька золотого запаса — домашний уют и всё такое).