Страница 65 из 93
Мы давно знали это, хотя — не важно, не серьезно, не мировоззренчески, а в том отсеке души, где были Ионеско, Честертон и св. Фома Аквинский. Помню, как летом 1963 года мы идем с Юозасом Тумялисом по самому центру Вильнюса и об этом говорим. Казалось бы, куда Литве перед суровой Эстонией — там, после симпозиума в Кяэрику, нам с Томасом не давали места в таллинской гостинице, пока он не заговорил с ними по–литовски. Они ничего не поняли, но место тут же дали. Люди моего поколения вспомнят “Мистера Твистера”.
Однако сила Божья совершается в немощи, и не особенно героическая, уютная Литва значила не меньше, а больше (простите за нарушение корректности). Я этого не подозревала, а все‑таки что‑то такое мы ощущали; но не буду повторяться, если смогу.
Много пишут об “оттепели”, одни ругают, другие — умиленно хвалят. Что говорить, хорошо, когда трескается лед; возьмем хотя бы тысячи вернувшихся. Но представьте себе, что такое — время после заметки о врачах (начало апреля 1953–го) там, где советский человек не успел, или не сумел, или не захотел образоваться. Я попала туда летом 58–го и не могу передать своей благодарности.
Тем же летом мы познакомились с очень молодым, двадцатилетним Томасом. 21 год исполнился ему в следующем месяце. Вместе с Пранасом Моркусом и Юозасом Тумялисом мы сидели в крохотном кафе, которое местные highbrow, из них же
первый — Томас, называли “Стойлом Пегаса”. С тех пор мы почти не расставались до моего возвращения в Москву (1969), но я и потом часто ездила туда, он — сюда. Когда же в начале 1977–го Томас уехал (все мы более или менее понимали, что навсегда), наши письма и открытки исчислялись сотнями, пока он не явился — против всякой надежды — чудом на Сахаровский конгресс. Интересно, когда это было. Мне кажется, что в 1988–м, но Андрей Дмитриевич скончался в конце 1989–го. Томас приехал к его дню рождения, 21 мая, но я уверена, что отмечали это без, скажем так, именинника. Конечно, можно спросить по e‑mail, мы непрестанно переписываемся, но что‑то есть в самих моих сомнениях.
Я отправилась в Шереметьево. Вскоре появился Томас и удивился, как я узнала время — он не успел сообщить, что сперва заглянет в Рим. Произошла какая‑то промыслительная ошибка, что‑то я спутала. Почти сразу, чуть ли не в такси, он повторил то, о чем писал: “Крепостная Россия выходит с короткой приструнки / на пустырь и зовется Россиею после реформ”. Предупредив читателя, что говорил он тем же тоном, каким мы вообще разговаривали, и слово “пафос” тут никак не подходит, замечу, что никаких реформ еще не было, а может быть, нет до сих пор; но суть не в этом, сказал он правду.
Письма прекратились, Томас приезжал в Москву и в Литву, потом появилась электронная почта. Однако еще важнее то, что по–литовски, а потом по–русски стали появляться его стихи и статьи. Стихи я сейчас трогать не буду; речь пойдет именно о статьях.
Давно сложилась persona Томаса, отчасти похожая, отчасти — нет, как и подобает Иейтсовской или Элиотовской person’е. Получается что‑то вроде гибрида лорда Эмсворта (Вудхауз) и поэта из какой‑нибудь повести немецких романтиков. Автор первой монографии о нем, Доната Митайте1, приводит услышанные от его друзей сравнения с князем Мышкиным, но тут я с ними не соглашусь. Недавно в Ex‑Libris, если не ошибаюсь, писали, что йельские студенты ввели в язык слово to venclow — бродить, глядя вверх или вдаль и тому подобное. Таким он был с юности. Я очень хорошо помню, как, выскочив из “Неринги” или другого кафе, посреди т. наз. Проспекта (тогда и теперь — Гедимино, раньше — страшно сказать как, до оккупации — Мицкевича, при царе — Георгиевский), так вот, выскочив на Проспект, он становился на мостовой, вскидывал руку со знаком victoria и громко читал стихи. Но гораздо чаще он сидел и разговаривал.
Может быть, он и лорд Эмсворт, но разум у него совершенно другой, по–томистски ясный, и пишет он не смутную “прозу поэта”, а очень нужные статьи, где с доминиканской точностью говорит о главных ересях Литвы и Москвы (прибавлять ли, что он не принадлежит к Ордену Проповедников?).
Первая книжка, вышедшая по–русски — в 1992–м2, была бы необходима как папка листовок, если бы у большинства людей были не убеждения, а уши. Однако все‑таки надеясь (см. притчу о сеятеле), посоветую ее найти, а в ней — прочитать хотя бы “Евреи и литовцы” с последующей полемикой, “Русские и литовцы”, поистине божественную переписку с Милошем “Вильнюс как форма духовной жизни”, “Поляки и литовцы”, “Независимость”, “О выборе между демократией и национализмом”, “Утопия”, “1984 год миновал”. Статьи о Бродском там тоже есть, но потом они вышли в третьем сборнике, о котором я скажу дальше. Здесь и сейчас вспомню, как под Новый 1985 год, одна (внуки спали, дети ушли в гости), я писала Томасу что‑то вроде “Слава Тебе, Господи, мы прожили этот год”, а он (не знаю, в каком окружении) писал мне то же самое.
1 Доната Митайте. “Томас Венцлова”. М.: Baltrus; Новое издательство, 2005.
2 Томас Венцлова. “Свобода и правда”. М.: Издательская группа “Прогресс”, 1999.
Перейду к статьям и не поленюсь привести довольно длинные цитаты. Обобщить их могло бы начало “Русских и литовцев”: “Одна из величайших бед в мире — это стадные инстинкты и навязанные жаргоны: коммунистические, антикоммунистические, любые другие”. Больше можно бы не цитировать, а радоваться и удивляться. Много ли людей посмеют так сказать и подумать? Собственно, Томас Венцлова (не поэт, а журналист, эссеист, проповедник) тем и хорош, что думает так.
Однако, пока книгу раздобудут, выпишу кое‑что еще. Из той же статьи:
“Я никогда не соглашусь, что Чаадаев или Набоков “не европейцы” и что для них “явления европейской культуры непонятны и чужды”. У литовцев, к сожалению, европейцев такого масштаба до сих пор не было. Я уверен, что и Солженицын с Сахаровым своей деятельностью реализуют именно те идеалы, которые веками складывались в Европе. Кстати, само противопоставление “европейцев” и “азиатов” — вещь сомнительная и скользкая. Ну да ладно. Русских сопоставляют с татарами и монголами — а ведь здесь все не так просто. Во–первых, не доказано, и вряд ли будет доказано, что “ассимиляционная смесь” чем‑то существенно хуже чистой расы. Во–вторых, татары и монголы заслуживают презрения не больше, чем любая другая нация. Скажем, крымские татары, став жертвой геноцида, снискали всеобщее уважение своей героической (и очень европейской) борьбой за человеческие и национальные права. А монголы дали не только Чингисхана, но и утонченную буддийскую культуру (совершенно так же, как немцы дали не только Гитлера, но и Гете и Гегеля)”.
“С русскими в сознании литовцев связаны воспоминания о депортациях, экономических бедах, ежедневном насилии над культурой и религией, об унижающей человеческое и национальное достоинство обязанности всевозможными способами прославлять старшего (точнее, большего) брата; наконец, с ними связана то отдаляющаяся, то приближающаяся, но всегда маячащая на горизонте опасность тюрьмы и физической гибели. У среднего русского в свою очередь есть тайная уверенность, что литовцы — это фашисты, которые стреляли в его соотечественников (что было, то было) и при случае пальнут в него самого; кроме того, они как‑то умудряются жить лучше, чем он, по сути дела эксплуатируя Россию таким же манером, как чехи, поляки или кубинцы. Вот на такой психологический фундамент опирается ежедневный, бытовой контакт обоих народов. Здесь можно и часто даже нужно видеть похвальную литовскую стойкость и пассивное сопротивление. Но я в этом усматриваю еще и трагедию двух народов.
Ненависть можно понять. В Восточной Европе ее понять особенно просто. Иногда ненависть можно в большей или меньшей степени оправдать (точнее, простить). Но ненависть и чувство мести не способствуют конструктивному решению каких бы то ни было социальных проблем. Большая, а может быть, и большая часть литовцев смотрит на русских недифференцированно, руководствуясь лишь эмоциями и чуть ли не расовыми инстинктами, а не разумом. С этой точки зрения положение в Литве и в эмиграции мало чем отличается. Русский становится тем козлом отпущения, на которого сваливают все несчастья советских лет. Русского считают жандармом, алкоголиком, апатичным варваром, развратником, наконец убийцей. Увы, прибывающие в Литву колонисты, особенно администраторы, частенько соответствуют если не всем, то хотя бы части этих эпитетов. Эпитеты, впрочем, применимы и к нередкому литовцу, но на это, само собой, обращается куда меньше внимания. Русский, мол, таким уж уродился, и ничего тут не поделаешь; а литовец — только “заразился” или “продался”, но со счетов его окончательно списывать нельзя”.