Страница 4 из 67
Ходить по магазинам я ненавижу. Выбирать, присматриваться для меня так же тяжело, как для приговоренного к повешению выбирать себе веревку. Но если уж я дорвусь до покупок - держите меня! Легче будет вытащить из-за стола с зеленым сукном заядлого картежника, чем меня оттащить от покупок. И накуплю же всякой дряни, так, что месяц будет стыдно, но не успокоюсь.
Так было и в тот раз. Славянская моя душа презрительно отворачивалась от витрин и созерцала шпили соборов и порхающих голубей. Но так было лишь до первого захода в магазин. Стоило мне зайти в магазин мыла, как я вышел из него с полным кульком пахучего товара и без четверти денег в кармане. Потом был магазин сувениров, магазин янтаря, магазин с бальзамами (впрочем, я обещал не говорить, в каком городе был).
К вечеру, когда солнце лизнуло красным языком своим шпили церквей и черепицу крыш и закатилось на отдых; когда ночь вывела на улицу одних людей и накрыла других одеялом законного отдыха, я остался на улице чужого города. До поезда оставалось еще три часа.
Злой на себя за дурно растраченные деньги, я пошел на вокзал пешком. Есть и такое в славянской душе - проиграв миллион, экономить на спичках. И вот по дороге, когда до вокзала оставалось идти минут десять, увидел я магазин чая. Чай мне нужен был, как зайцу - стоп-сигнал. Но привлекло то, что там люди не только покупали, но и пили чай.
- Здравствуйте.
Ни одна душа не отреагировала, как будто сговорившись. «Гады, националисты»,- подумал я, и к букету испорченного настроения добавилась еще одна пикантная нотка.
- Можно чаю?
- Зеленого, черного? С жасмином, с бергамотом, с липой? С сахаром, с медом..
- С медом, — выпалил я, потому что понял - если продавщицу не прервать, то бесстрастно произносимый синонимический ряд товаров и услуг будет звучать до отхода моего поезда.
Она назвала цену и стала заваривать чай. Я прислонил к стене кульки и расстегнул пару пуговиц на плаще.
Фото: Левин Сергей, photosight.ru
Через минуты две чай мне подал юноша, лет шестнадцати, голубоглазый и курчавый, похожий на мать.
- Ваш сын? - спросил я от нечего делать.
- Да, — буркнула хозяйка, давая понять, что не хочет ввязываться в разговор.
В это время двери хлопнули, и из магазина вышел последний кроме меня посетитель. Было уже довольно поздно.
- Вы гость? — неожиданно спросила она, энергично вытирая прилавок.
- Да, — ответил я, тоже давая понять, что не желаю ввязываться в разговор.
- Вам понравился наш город?
- Ужасно, — сказал я, и в этих словах не было ни капли неправды.
- Вы купили, я вижу, много подарков. Может, купите у меня несколько пачек чаю? Есть чай из Цейлона, Индии, Китая.
- Нет, нет. Поверьте, я люблю чай, но сильно растратился и не могу купить ничего, кроме постели в поезде.
- Ладно, — сказала хозяйка и продолжила остервенело и молча протирать прилавок.
Лимон плавал на поверхности, чай дымился, а я дул на него, потому что не умею пить горячее.
- У вас есть дети? — спросила вдруг хозяйка.
- Да. Двое. Девочки.
- Вы счастливый человек.
- Согласен. Но ведь и вы счастливы. У вас есть сын.
- Мой сын. Она произнесла эти слова мечтательно и мягко. Потом, будто вспомнив, что здесь посторонние, добавила сдержаннее: — Это мое счастье и моя опора. Вы похожи на доктора, — продолжала она. Я пожал в ответ плечами. — И мне хочется поделиться с вами тем, что лежит у меня на душе.
- Я - незнакомый вам иностранец.
- Тем лучше. Вы никому не расскажете, и, может, никогда больше не будете в нашем городе.
Я пил чай, а она продолжала: — Я хотела его убить. Его отец бросил меня, и я хотела сделать аборт. Подруга договорилась с доктором, тетя дала деньги, и я пошла в больницу. Мне было лет двадцать. Никто ни о чем ни разу не говорил со мной серьезно. Что я могла понимать? И вот я вхожу в кабинет, ложусь по приказу на кресло. (Она все трет уже сияющий прилавок и, не поднимая глаз, продолжает рассказ. Из подсобки слышно, как моет стаканы и что-то мурлычет под нос ее сын).
- А за окном больницы - храм. И там начинается служба. Был какой-то праздник. И вдруг начинают звонить колокола! Звон врывается в кабинет, а я лежу на кресле с расставленными ногами. Доктор гремит рядом своими хирургическими инструментами. И вдруг какая-то сила подбрасывает меня на ноги, я одеваюсь на ходу и пулей вылетаю из кабинета. Этот звон стоит в моих ушах до сегодняшнего дня. Я слышу его каждый раз, когда смотрю на моего мальчика. Страшно подумать, что его могло бы не быть рядом со мной.
Мой чай остывал. Я пил его и смотрел на женщину, которая, казалось, разговаривала сама с собой и вытирала прилавок.
- Спасибо. Мне пора на поезд.
- Жаль, что вы ничего не купили у меня для своих девочек. Но все равно, будьте здоровы.
Я вышел из магазина и поспешил на вокзал.
В поезд я вошел за две минуты до отправления.
1343 Важнее воздуха
В известном отрывке из Книги пророка Иезекииля, который читается в Великую субботу, пророк стоит на поле, полном сухих костей, и по велению Бога обращается к костям, как к людям: «Кости сухие! Слушайте слово Господне!» (Иез. 37: 4). Этим обращением было положено начало следующему затем чуду - восстанию из праха тех, от кого остались только высохшие останки (см. Иез. 37: 1-14). Это обращение к сухим костям наводит меня на мысль о проповеди - такой проповеди в духе, которая в древности именовалась «пророчеством».
Проповедь слышна. Проповедь, казалось бы, струится и ширится. И вместе с тем проповеди очень мало. И что еще важно - многие православные христиане носят в себе усталое сомнение в полезности проповеди. На этом месте я скажу: «Вонмем!» Здесь нужно быть внимательным. Многие, повторяю, христиане - священники в том числе - не верят в силу благовествования, скептичны, подавлены и, словно унижая силу Божества, уверены, что ничего уже не исправить.
Здесь - ответ на вопрос: почему Иезекииль, Исаия, Филарет (Дроздов), Достоевский и проч. -всегда явления разовые, уникальные? Нам всякое время есть в них великая нужда, а являются они даже не в каждое столетие. Да потому что надо быть готовым проповедовать Слово даже сухим костям. Нужно иметь Аврамову веру в то, что «Бог силен и из мертвых воскресить» (Евр. 11: 19). А большинство людей на вопрос: «Сын человеческий! Оживут ли кости сии?» - отвечают не пророческим ответом: «Господи Боже! Ты знаешь это» (Иез. 37: 3), а маловерным собственным: «Никогда не оживут. Это уже невозможно». Но вот те, кто готов проповедовать даже мертвой материи, увидят затем перед собой живых людей, еще вчера не подававших признаков духовной жизни.
«Все без толку. Все пропало. Ничего уже не изменить». Какого беса это голос? Беса уныния. И хотя то есть правда, что от уныния страдают все, а духовные - тяжелее прочих, но страдать от страсти - одно, а проповедовать свою страсть - другое. Совсем другое.
Стены Иерихона падают только от звука духовных орудий! Не от стенобитных приспособлений падает город, и не от тяжестей осады сдается его гарнизон. От парадоксального и для многих кажущегося абсурдным недельного хождения по кругу со звуком серебряных труб сокрушается сильный враг. Апостол Павел связывает звук трубы с голосом архангела (см.: 1 Фес. 4: 16), а то и другое - с пришествием Христа на Суд. Мы читаем постоянно эти слова на погребениях и заупокойных службах. И связь трубного звука, архангельского гласа и явления силы Христовой должна быть для нас внятной.
До Страшного суда проповедь священническая есть звучащая серебряная труба. Ей же сопутствует архангельский голос, поскольку бесплотным духам привычно учить нас молитве. «Свят, свят, свят Господь Саваоф!» мы переняли благодаря Исаие у серафимов. Трисвятую песнь поем вместе с ангелами. А «Радуйся, Благодатная, Господь с Тобою» повторяем вслед за Гавриилом.
Итак, звук трубы духовной и архангельский голос пусть раздадутся вновь и вновь, и придет на этот звук Сам Христос, чтобы прежде окончательного Суда совершить очередной предваряющий суд и разрушить крепко сложенные стены привычного греховного образа жизни.
Люди умножились в количестве и обмельчали в качестве. Не ухудшились даже, а именно -обмельчали. Но все равно они остались людьми и реагируют на слово, проникающее, как меч обоюдоострый, до разделения души и духа, составов и мозгов. Поэтому служение слова должно выйти на первое место в иерархии ценностей церковной жизни. Оно выше раздачи хлеба голодающим в неурожайное время. И священник, который должен быть служителем слова по преимуществу, должен принять к собственному сердцу слова Имеющего семь духов Божиих и семь звезд: «Бодрствуй и утверждай прочее близкое к смерти; ибо Я не нахожу, чтобы дела твои были совершенны перед Богом Моим» (Откр. 3: 2).