Страница 53 из 77
Василий Васильевич говорил о сексе, как никто. Он говорил смело, как свободный, и с нежностью, как отец.
Ханжу распознаешь по розовым щёчкам, бегающим глазкам и завышенным требованиям. Ханжа сладко поёт о том, чего на дух не знает. Скопец, напротив, будет суров и даже жесток ко всем, кто с ним не согласен. Розанов же не ханжа и не скопец. Ханжам он кажется дерзким, а скопцам — развратным. Не то и не другое. Он просто зрит в корень. Иногда загибает лишнее под действием сердечного жара или будучи увлечённым стихией слова. Но это только в православной стране звучало как вызов. В содомо-гоморрской цивилизации это звучит, в большинстве случаев, как лекарство. Не для этой ли цивилизации он и писал?
Он — провинциал, понимающий самые глубокие и скрытые мировые процессы. После бани, надев свежее холщовое бельё, он курит на веранде папироску, и взору его открыто столько, что будь у футуролога такая степень осведомлённости, быть бы ему всемирно известным. Розанову же всемирная известность не грозит. Как и горячо любимый им Пушкин, Розанов обречён быть плохо расслышанным мыслителем, он обречён быть человеком, чей ум рождён в России и только для России.
Пушкин в переводе на французский звучит пошло. Розанов в переводе вообще не звучит. «Открывает рыба рот, но не слышно, что поёт». Всё, что интересует Запад, — свобода, литература, секс, деньги, смерть — интересует и Розанова. Но это так специфично его интересует, что Запад его не слышит. Не понимает. Ну и шут с ним, с Западом. Гораздо горше то, что свои люди Розанова не ценят и не понимают. Не читают. Если же читают, то соблазняются, ворчат, морщат нос.
Я тоже морщу нос, психую, машу руками, натыкаясь на некоторые пассажи. Но потом возвращаюсь к его строчкам и вижу: частности не слишком важны. В целом — молодец. Живая душа. Снимаю шляпу. Упокой, Христе, его душу.
Самые важные вещи о судьбах мира можно высказать, находясь не на сотом этаже стодвадцатиэтажного небоскрёба, а в деревянном срубе, вечером, при свете керосиновой лампы. Майские жуки бьются в стёкла, ритм жизни задан тиканьем ходиков, на столе остывает медленно самовар. А человек пишет, обмакивая перо в чернильницу, и то, что он напишет, сохранит свою актуальность много лет после того, как кости его смешаются с землёй до неразличимости. За это я и люблю Розанова.
Я люблю его за слова, сказанные перед смертью. Вернее, за тот диалог, что был между ним и его женой Варварой. «Я умираю?» — спросил Василий Васильевич. — «Да, — ответила жена, — я тебя провожаю». «А ты, — добавила она, — забери меня быстрее отсюда». Он и забрал её через считанных несколько лет.
Проживите-ка жизнь свою так, чтобы быть способным сказать и услышать такие слова в последние свои минуты. Проживите-ка жизнь так, чтобы быть достойным перед смертью такое сказать и такое усл ышать.
Достоевский — это Ницше наоборот, «православный Ницше».
Розанов — это Фрейд наоборот, «православный Фрейд». Но не только. Он — певец семьи и маленького счастья, которое есть единственное счастье, а потому — единственно великое.
Он — певец простого быта, и смеяться над его приземлённостью может только фраер, который не сидел в тюрьме, или не служил в армии, или не работал на стройке, и вообще ничего тяжёлого в жизни не пережил.
Он певец рождающего лона, трубадур зачатий и поэт долгих поцелуев после двадцати лет совместно прожитой жизни. Осуждать его за эту поэзию невинной половой жизни в семье в наш век абортов, легального разврата и сексуальных перверсий может только или упомянутый выше розовощёкий ханжа, или увешанный веригами скопец. И тот, и другой, заметим, от пакостей плоти не свободны. Очень даже не свободны.
Для меня Розанов — это Робин Гуд, который не может сразить стрелой всех злодеев мира, однако метко поражает тех из них, которые оказываются в поле его зрения. Его стрела — написанное слово. Значение многих из этих слов вырастает по мере удаления от эпохи, в которой они родились. Но человек, как раньше, так и сегодня, остаётся слабо восприимчив к словам этого уединённого философа.
Чтобы его понимать, нужно хоть чуть-чуть, хоть иногда радоваться тому, чему радовался он; делать то, что делал он. А радовался он детской пелёнке с жёлтым и зелёным, хорошей книге, горячему чаю, умному человеку.
Делал же он то, что мог, и то, что умел. А именно: содранной кожей души прикасался к поверхности мира и, отдёрнувшись, говорил о том, что эта жизнь — ещё не вся жизнь. Есть жизнь иная и лучшая, а эту — нужно дожить за послушание, без проклятий, с благодарностью.
1082 Хэллоуин. По итогам
«Праздник», с позволения сказать, отшумел, а мы в канун его дерзнули высказаться о смысловой изнанке явления. Не ругались, не клеймили, не призывали запретить. Хотя, что касается школ, то здесь ограничения необходимы. Но мы и об этом не заикнулись. Сказали, что спорить бесполезно, как и с паровозом. Массивен, едет по прямой и мозгами не обладает.
Но ведь Адам в Раю давал животным имена. Почему бы и нам в местах изгнания не назвать клопа -клопом и обезьяну - обезьяной? Не лишайте нас этой поэтической радости и умного труда. Различать между чистым и нечистым, между священным и профанным - главное отличие человека, которому подарена вера.
Правда, как говорил А. Ф. Лосев, дерзните сделать неумолимые выводы из того, что «дважды два -четыре», и вы наживете себе немало врагов.
Самую невинную критику православных оппоненты готовы обозвать «вакханалией», «воскрешением Совдепа», ретроградством. «РПЦ тянет Россию назад!», — кричат истинные друзья Отечества, едва умывшись от недавнего макияжа.
А что мы, в сущности, сказали?
«Это праздник внутренней пустоты и побочный признак глобализма», — звучит вывод статьи. Оппоненты кипятятся. «Мы не пусты, - говорят они. - В нашем выскобленном, как тыква, нутре мерцает свечечка»
photosight.ru. Фото: Александр talur
Самая распространенная реакция людей, для которых Хэллоуин - праздник, это призыв считать явление нейтральным. Вот оригинальные высказывания:
«Почему нельзя раз в год просто подурачиться, напялить смешные костюмы, разукраситься и повеселиться? Это просто маскарад, коммерциализованный веселый праздник, в котором не осталось религиозности, и никто из празднующих, уж по крайней мере в нашей стране, не воспринимает его как религиозное действо. Что плохого в веселом празднике не в пост?»
«Главное меру знать. Выпустить языческий пар, если угодно. Полуголые девицы здесь, конечно, ни при чем, а тыквы, да и прочие урожайно-осенние украшения очень симпатичны и создают настроение, когда впереди неуютная зима»
«Я не вижу ничего дурного в том, чтобы относиться к данному празднику нейтрально»
«Хэллоуин давно лишен религиозного подтекста, как языческого, так и христианского. Это маскарад, не более того»
Ну что ж, дьяволу не кланяются, и на том спасибо. Теперь поговорим о нейтральности.
Было бы очень неплохо, если бы в нашей жизни было побольше нейтральных вещей и явлений. Но таков уж груз, лежащий на плечах сынов человеческих, что нейтральных вещей в мире людей нет, или почти нет.
Понятие о вещах нейтральных принадлежит грекам. Точнее - стоикам. Они учили, что благом является только добродетель, злом - порок и невежество, а все, что посередине - нейтрально.
Так, например, нейтральны, по их мысли, деньги. Ими можно пользоваться как для благих, так и для злых целей. Нейтрально все то, что приобретает оценку в процессе использования. Искать зло не в вещах, а в намерениях учили эти философы.
Мы так и делаем. Мы не называем людей, празднующих Хэллоуин, ни дьяволопоклонниками, ни как-то еще. «Это праздник внутренней пустоты и побочный признак глобализма», — сказано в статье. А вот внутренняя пустота в категориях учения о вещах нейтральных благом вовсе не является.
И те самые деньги, о которых стоики рассуждали возвышенно и отстраненно, для нас совсем не всегда таковы. Любовь к ним (сребролюбие), по Апостолу Павлу - «корень всех зол». Подавляющее большинство людей никогда не относилось и не относится к деньгам нейтрально даже в теории.
Так жизнь убеждает нас в том, что от нейтральности мы далеки, и не способны нейтрально относиться даже к тому, что по природе нейтрально. Хэллоуин же нейтрален еще менее банковских билетов.
В своем последнем пределе человеческий мир весь религиозен.
Отношение к еде и одежде, браку и детям, смерти и рождению во всех культурах формируется культом, и специфично настолько, насколько специфичен культ. Вы можете и не догадываться о культовых корнях того или иного явления, но это не значит, что этих корней нет.