Страница 59 из 77
Что ж, скажем и об этом.
Это гордость наша пищит, и скулит, и изворачивается, и умирать не хочет. Это она рождает тоску убийственную и печаль беспросветную.
Но Тот же Дух, Который открывает нам внутреннюю нашу порчу, Тот же, говорю, Дух шепчет и утешение, ибо Он - Утешитель.
Тем избранным сосудам, которые способны вместить Его слово, Дух говорит краткие слова и дает большую силу. Так Силуан Афонский посреди великой борьбы, страданий и испытаний услышал: «Держи ум свой во аде и не отчаивайся». Слова эти и сила, им сопутствующая, нужны всем, кто ощущает себя погружающимся по временам в ад отчаяния и безнадежности.
Так опыт подвижников и пустынников оказывается востребован и полезен; да что «полезен» -спасителен для многих живущих в миру.
Сам опыт этот пустынники способны получать от мирян, как Антоний - от сапожника, потому что не на лица зрит Бог, а на сердце. И там, в сердце, в страшной его глубине, которую хочет наполнить Собою Дух, блекнет все, что составляет отличия людей в земной жизни.
Причастный Богу человек не гордится ничем.
Причастный Богу человек никого не хочет осуждать, чтобы не похищать власть у Единого.
Этот человек смиренно молится и благодарно помнит о Христовых страстях и Воскресении.
«В вас должны быть те же чувствования, что и во Христе Иисусе» (Фил. 2: 5), - говорит Писание.
А что чувствовал Иисус, идя на искупительную смерть? Можем ли мы приблизиться к образу Его мыслей?
Оказывается, можем и должны.
Эти слова означают, что мы должны однажды дорасти до желания распяться за ближнего, лишь бы он был спасен! И только это есть подлинная святость и последование стопам Иисусовым. Если же нет этого и не предвидится, то чем гордиться? Нечем, но ведь гордимся, и еще как!
Не значит ли это также, что мы должны дорасти и до молитвы Моисея, просившего однажды изгладить его из Книги жизни, только бы Бог не погубил народ?
В любом случае, слова, процитированные выше, ведут нас в сторону жертвы. Не той, что требуют себе и ради себя, а той, что приносят за других. И один из отцов пустыни сказал, имея Дух Христов, что с радостью, если бы мог, поменялся бы кожей с любым прокаженным.
Так вот оно - Православие, на тех запредельных высотах, на которых дышать тяжело!
Нести крест и не ждать похвалы; терпеть и жалеть других, не ожидая к себе снисхождения. Разве не так поступал Начальник веры - Христос?
Нужно, по крайней мере, знать об этих сияющих высотах подвига, чтобы не осуждать никого и собой не гордиться. Ведь особенно в напоминании о необходимости смирения нуждаются те, кто отсек (вроде бы) от себя грубые страсти и начал молиться регулярно и стал что-то святое узнавать и (вроде бы) понимать. Такие люди особенно способны (по причине любования собою) превратить христианство в чудовищную пародию, в насмешку над святостью и в издевательство над бл ижним.
Именно таким людям свойственно думать, что все погибнут, а они - спасутся. Тогда как в действительности все может совершиться с точностью до наоборот.
1088 Сокровища старой Европы
— Вы слышали, что Данте был в аду?
И жив остался...
Не могу поверить.
— А Фауст душу дьяволу продал!
— Какой кошмар!
Зато мсье Онегин Не торговал душой,
Чертей не полошил,
Но лиш ь сумел не угадать свой жребий,
И вот итог: трагедия страшней,
Чем выдумки и Гёте, и тосканца.
Данте, Гёте и Сервантес медленно, но неуклонно превращаются в динозавров. Приходит время, когда мир египетских мумий становится понятней и милее любознательному европейцу, чем мир собственных великих предков. Среди голосов, взывающих к нам из прошлых столетий, — какие ещё способен расслышать читатель ХХІ века?
Великие предки, обчитавшиеся рыцарскими романами, могли быть смешны. Они могли безумствовать, заключая договоры с тёмной силой. Они могли слишком много брать на себя, помещая в ад современников, приписывая себе общение с небожителями...
Но они жили в мире, в котором слова «Бог», «покаяние», «благодать» были наполнены конкретным смыслом. Христианский мир держал их в своих объятиях, и даже если они не обнимали его в ответ, а вырывались из объятий, то и тогда они оставались детьми этого мира — сложного, хитросплетённого, основанного на Евангелии, но грешить не переставшего.
Но ныне, ныне. Сняв с шеи крест и разучившись понимать катехизис, человек неизбежно выпадает из смыслового поля той культуры, которая должна быть ему родной и по сути, и по имени. Поэтому содержимое египетских пирамид будет человеку без нательного креста и катехизиса интересней, и пророчества майя покажутся ему достойными вероятия.
Не нужно уже спускаться в ад, земную жизнь пройдя до половины. Напротив, рискуя не дотянуть до благословенных тридцати пяти, европеец может много лет прожить, например, в наркотическом аду, созерцая стенающие тени современников. Если Бог не нужен и нет молитвы, если в храме ты не более чем турист, то ад поспешно вступает в свои права и даёт знать о себе не запахом серы, но тоской и чувством бессмыслицы. Так Данте в опалённом плаще становится и не нужен, и непонятен со всей своей эрудицией, страстными обличениями и философскими обобщениями.
Та же ситуация, если не хуже, с Гёте и его Фаустом. Заложить душу? Это уже не проблема. И целью заклада может стать уже не постижение сути бытия, а банальное желание заработать денег ради выплаты кредита.
Закрываю глаза и вижу объявление в газете: «Продаётся душа. Хорошая, симпатичная. Цена выгодная. Владелец души, в силу атеистического воспитания, имеет некоторые сомнения в её (души) существовании. Однако на твёрдость сделки это не влияет». И номера контактных телефонов.
Я даже могу представить, как инфернальный покупатель, одетый в чёрное, похожий на Де Ниро из «Сердца Ангела», приходит по указанному адресу и встречается с продавцом. Продавец — не высохший над книгами магистр юриспруденции и богословия, но молодой мужичок, работающий в баре, так и не вышедший из детства, слушающий рок и бродящий среди хаоса своей квартиры в трусах и с бутылкой пива. «Кто там?» — спрашивает он и слышит в ответ: «Я по объявлению». Покупатель входит в дом, с трудом находит место, чтобы сесть, и разговор начинается. Они перебрасываются парой дежурных фраз, которые не стоит выдумывать по причине их малоценности. А в конце посетитель поизносит слова, никак не возможные у Гёте, но совершенно возможные у нас и оттого приобретающие характер приговора.
Гость говорит: «Глупец!» (Да-да, так и говорит, пока без злого хохота и не обнажая клыков.) «Глупец, тебе нечего продавать. Твоя несчастная душонка давно ничего не стоит. Она и так уже моя. Ты продавал её всю жизнь до этого момента.
Ты продавал её по частям, хотя душа и не делится, чего тебе, впрочем, не понять.
Я давно владею тобой, твоими мыслями, желаниями; я верчу тобой, как связкой ключей на пальце. Разве ты написал бы это безумное объявление, если б я не имел доступа к твоим примитивным мыслям, внутри которых даже мне скучно?»
Не хочу развивать это воображаемый диалог. Я дарю эту идею кинематографистам и лишь подчёркиваю вывод: сюжет Гёте, погружённый в современность, сильно меняется. Меняется из-за качественной перемены, произошедшей в человеке. Не в лучшую сторону произошли эти перемены, ой не в лучшую.
А Дон Кихот, где он? Где в нашем мире сей антипод Г амлета, как звал его Тургенев? Где эта поэтическая душа, желающая надеть доспехи и сесть на коня не ради захвата нефтяных скважин и торжества демократии, а ради утирания невинных слёз и усмирения злодеев? Где этот чудак-идеалист, смешной и трогательный, но великий посреди самой своей наивности? Я не вижу его. Он убит стрелами позитивной философии. Он расчленён газетными насмешками. Он закопан в землю лопатой практического смысла, и на его могиле нет креста. В неё вбит осиновый кол мелкой выгоды и материализма. Плачь, Санчо. Т акого хозяина у тебя уже никогда не будет, и если даже ты станешь губернатором небольшого острова, тоска съест тебя. Твой единственный выход — на могиле рыцаря надеть его доспехи и, пришпорив иного Росинанта, отправиться туда, где есть беда и где ждут храброго заступника.
Но есть Онегин. И есть Татьяна — им не узнанное счастье. Есть величие и трагизм человеческого существования, явленные без помощи общения с духами и без схождения в ад. Пушкин разъял сердце человеческое и пустился в его глубины, не прибегая к помощи мистики. Для мистики мы стали неспособны, или — плохо способны. Но мы продолжаем влюбляться, искать счастья и раз за разом проходить мимо него. Мы продолжаем калечить собственную жизнь невнимательностью и ранним развратом. Вся наша жизнь — это именно простая фабула, вознесённая прозорливым гением на запредельные высоты красоты и смысла. Пушкин спасает нашу душу своей хрустальной прозрачностью и чистотой, спасает гением, светящим сквозь быт и через повседневность. Вот то, что нам нужно, и то, что нам осталось.