Страница 27 из 80
Если этого простого образа не понимать, то люди будут рисовать в воображении какие-то идеальные картинки, что у Буратино в Букваре, потом сравнивать яркие краски фантазий с повседневной серостью, и впадать, кто в депрессию, кто - в отчаяние, а кто - в шпиономанию.
Если вы думаете, что «все хорошее уже было», а теперь остается либо это «хорошее» реставрировать, либо горько рыдать о невозможности полной реставрации, то спешу вас уведомить: в вашем сознании живет мысленный идол. Потрудитесь его разрушить, чтобы не быть идолопоклонником.
То же самое в отношении сегодняшнего дня. О какой святости можно говорить, если на многие миллионы крещеных людей приходится всего лишь 3 - 4% (даже не 5%) регулярно ходящих в храм людей? Святость ведь - термин многозначный. Он означает избранность и призванность. Он означает также отлучение от повседневного и скверного. Он означает, наконец, совпадение фактического состояния с желаемым. То есть, если из ста крещеных людей ходят в храм ежевоскресно пятьдесят, то святость половинчата. Если семьдесят - слава Тебе, Боже! Если восемьдесят пять - мы у цели. Девяносто пять - Аллилуйя! Святость очевидна, хотя и не полна.
Но 5% - это позор, а не святость. Так откуда пафос? Ведь зазор между потенциальным и реальным состоянием дел огромен. И если бы наши люди потратили хотя бы половину времени, проведенного у телевизора, на чтение Псалтири, а половину денег, потраченных на оккультную литературу, на литературу великую и серьезную, то святость можно было ощутить в воздухе, как запах с кухни. А так.
Учить нужно людей, и самим учиться! Каждый день до последнего издыхания! Когда уже наконец, эта простейшая мысль станет очевидной? А если очевидное не исполняется, то откуда большее возьмется?
Между тем адепты повсеместного использования термина «Святая Русь» считают, что «у нас особенная стать», независимо от того, сколько абортов делается в год на тысячу семей, и сколь малый процент людей реально является участниками воскресной Евхаристии.
Это какой-то опасный вид фантазии (на языке аскетики - прелесть), считать себя принадлежным к святости, вопреки всякой внутренней и внешней очевидности.
Теперь подчеркну, что мораторий на использование термина я предлагаю ввести только временный. В идеальном плане бытия русский человек действительно часто томится стремлением к святости и мучается от невозможности быстрого достижения желаемого. Нужно ведь, чтобы не только был Бог и Его Царство, но чтобы также была ощутимой связь между Ним и Его Царством с одной стороны, и нами - с другой. Нужно чтобы Царство Небесное воплощалось в зримые и ощутимые земные формы, хотя бы и частично, хотя бы и приблизительно. Без этого и жизнь - не жизнь, а одна свиноферма с теплой водой и электрическим светом. Но.
Есть одно «но».
Проблемы мира не рассасываются сами собой. Повседневная жизнь требует повседневного же труда, и ничего не согласна отпускать даром (кредиты ограничены, плюс - имеют процент). Другими словами - нужно трудиться. Формула «Святой Руси» тем и опасна для восторженных самолюбов, что она как бы дает все сразу и без труда. И так, дескать, святые мы. Это лживое ощущение незаработанной святости, святости без пота и крови, стреноживает наше движение, лишает нас энергии в учебе и труде, заставляет осуждать других и хвалить себя, превращает нас, по сути, в голого короля, который собой доволен, но другим смешон. А книжечку раскрыть не пытались? А все школы в районе с беседами обойти? А ноченьку в слезах на коленях простоять не за свои даже грехи, а «за себя и за того парня», пробовали?
Отвечают: «Зачем нам? Мы в простоте спасемся. По факту, так сказать, принадлежности к святому семени». Одним словом - полнота чисто еврейских интуиций, в полной мере заслуживающих проклятия за гордость и духовную бесплодность.
Прошлое наше, будем мы его любить трезво, а не как подвид самолюбия, не дает нам права на всегдашнюю гордость. Прошлое требует знаний, ума, слез и ответственности. Настоящее наше еще более запрещает нам пользоваться готовыми самоопределениями, включающими слов «святость». Настоящее наше требует труда и снова труда. Потому те, кто не привык сыпать словами, в отрыве от смысла, должны доказать свою любовь к Церкви и Родине повседневным трудом и отсутствием пафоса.
P.S. Слово «Святая» не случайно рифмуется со словом «Русь». Но эта рифма - пророчество, а не голая констатация. Труженик, а не крикун-идеолог имеет право на соединение двух этих слов в одну полнозвучную фразу. Да и то - в конце жизни, после понесенных трудов, а не на митинге или в полемическом запале. Иначе, лучше не повторять лишний раз этих слов, памятуя, что «от слов своих оправдаешься, и от слов своих осудишься».
1807 Венеция
Я родился и вырос во Львове, где много камня и мало воды. И теперь я живу в Киеве, где мощная водная артерия рассекает не только город, но и страну пополам, и, если верить Николаю Васильевичу, редкая птица долетит до середины этого природного чуда. Но в Киеве мало камня, -такого, что вобрал бы в себя талант и труд. Мало скульптуры, мало резьбы, не видать барельефов. Есть асфальт, и с бетоном все в порядке. То есть, с твердостью полный достаток, но проблемы с красотой.
Свести воду и камень в едином танце, смешать из них коктейль не всем удается. Не все, впрочем, такую задачу себе и ставят. Амстердам, Питер: раз-два, и обчелся.
Венецианцы никаких задач изначально не ставили, кроме одной - выжить. Оттого бежали от варваров в лагуны и болота, и лишь потом приноровились жить более морем, чем сушей; более веслом и сетью, чем плугом. А уже потом - денежными операциями, займом, торговлей в основном, не переставая воевать и выполнять функцию главных таможенников Средиземноморья.
Вся эта неказистая спираль раскручивалась столетиями, а не упала с неба в готовом виде. Но со временем пришла награда - навык и благословение. Так они научились строить крепкие дома и огромные храмы, торговать, воевать и контролировать морские пути. Теперь, когда их идейные полет и долготерпеливое мужество мало кто оценит, когда прошлое замылилось в сказку, а о будущем лучше не думать, милости просим в один из самых странных городов мира, в который невозможно не влюбиться без памяти. Даже не влюбиться, а провалиться, словно Алиса - в Зазеркалье.
Вода безучастна везде, и ее нельзя до конца приручить. В Венеции она весьма грязна (зелена) в каналах, что ни мало не убавляет городу обаяния. Камень же, уложенный в строения, безучастен менее воды. Его сюда свезли и приручили. Он здесь не дик, но верно обработан, уложен на места, превращен в статуи. Вода - свободная природа, камень - стреноженная цивилизация. В джунглях заброшенный камень дворцов быстро обвивают лианы. Здесь же, случись камню потерять подпитку человеческим теплом, мыслью и энергией, вода зальет его, размоет, растворит в себе, затопит. Вечное движение вод с прибавлением грациозной и местами гордой неподвижности камня дают городу обаяние старика. Старик силен в памяти (как вода), но стоит на месте веками (как камень). Это и есть история.
История в Венеции не просто тянулась столетиями, вяло, природно-циклично, повторяя саму себя: это языческое понимание истории отвратительно, Венеция же - христианская донельзя, для тех, у кого глаза его в голове его.
История здесь, - каждый Божий год, из множества которых состоят столетия, - была прожита интенсивно, жарко и энергично. Люди воевали и строили; молились и опять строили; писали книги и реставрировали уже построенное. Здесь мысль борола страсть, и страсть в ответ топтала мысль. Здесь и вера часто побеждала страсть, заставляя вместе с нею и мысль помолчать.
История, как приглядись да принюхайся, так же грязна, как вода в каналах, и также темна местами, как старый камень. Но это в деталях. А попробуйте сказать, что в целом она некрасива! Единство целого искупает многие огрехи в частностях, если, конечно, это относится к ландшафтам, а не к судьбам.
Сыны степей, как сказывают краснобаи, любят петь обо всем, что видят. При этом пейзаж у них традиционно не балует глаз, что требует от певца синхронной работы, как фантазии, так и голосовых связок. Там птица пролетит, там куст увял - и все. А он поет. Так вот, случись такому певцу степей оказаться у самого голенища итальянского сапога в венецианской лагуне, ему придется на некоторое время умолкнуть.
«Просто петь» о том, что видишь, никак не получится. Слишком много всего сразу видишь, и слишком все это видимое не просто. Кто, например, считал мосты в Венеции? Их сотни здесь, и все один другого краше. Или таинственней? Или грустней? Или миловидней? Это не Голиафы Стамбула или Сан-Франциско. Это, напротив, своеобразные Давиды, в юную и пастушескую пору последнего. (Мне почему-то страсть как хочется нырять с них в воду). Один, так полюбился больше всех -понто Джованни Хризостомо (мост Иоанна Златоуста). А рядом - мост святого Антония.