Страница 19 из 78
Классический образ старческой красоты, глубокой, мудрой, отражен Церковью в иконах Симеона Богоприимца. Всмотритесь в глаза этого человека, прожившего длинную жизнь с завидной верностью и постоянством. Вот он, готовый умереть, держит на руках недавно появившегося на свет Младенца, Который в то же время — Ветхий днями. Старик держит на руках Славу Израиля, Того, Кого он любил всю жизнь, не видя, а теперь видит и умирает с радостью. Он говорит «ныне отпущаеши» не так, будто его ждет смерть, а будто он — раб, уходящий на свободу.
И были, и есть старики, уходившие в вечность тихо и радостно. Они вступали в вечность с надеждой увидеть своих родных, тех, с которыми смерть их разлучила и с которыми Христос их соединит. Были и есть старики, которые, достигши некоего возраста, уже не искали в жизни удовольствий, а жили просто — по послушанию, в ожидании удара того колокола, который прозвонит по ним. Многие тысячи таких людей унесли с собой свою тайну, а многие частично ею поделились. Из воспоминаний, писем, стихов мы знаем, что в старости мир пронзительно прекрасен. И ничего особого не нужно, чтоб быть счастливым, только смена дня и ночи, и времена года со своим пышным разнообразием, и старенькая Псалтырь на столе, и фотографии родных, и внуки.
Она подойдет к нам внезапно, сзади. Она прикроет нам глаза своими ладонями, и мы не сразу угадаем, кто это. Ее мягкие шаги уже к нам приближаются. Если не верите — вспомните, какими стариками казались для вас десятиклассники, когда вы слушали первый звонок. Вспомните, какими старухами для вас казались тридцатилетние женщины, когда вам купили первые сережки.
Вспомните, как смеялись вы над людьми, женившимися в 50, когда в первый раз шли на свидание. Душа не чувствует возраста, и только зеркало да люди в транспорте, говорящие вам «Вы», подтверждают мои слова.
У архиепископа Иоанна Шаховского есть стихотворение на эту тему. Там есть такая строчка: «я тебя уже люблю и знаю». Это о старости. Автор приветствует ее, благодарит Бога, что он до нее дожил, а приближение ее он распознал по углубившемуся чувству красоты мира.
Ее не надо бояться. Она красива не меньше, чем детство и юность. Дети знают об этом и льнут к старикам, как будто они посвящены в одну и ту же тайну. Старики платят малышам той же нежностью и привязанностью.
Вызванные из небытия в бытие божественной любовью, люди красивы всегда. Мир станет плоским и жутко обнищает, если мы лишим его красоты заката и багряных красок осеннего леса. Этим шедеврам природы в мире людей соответствует старость.
268 Человек человеку...
В далёкие дни минувшей эпохи, когда мы в красных галстуках сидели за свежевыкрашенными партами, учителя рассказывали нам о том, как нам всем повезло, о той чудной эпохе, в которую мы появились на свет. Рассказывали о главных принципах построения нового общества, о тех китах, на которых посреди мирового океана будет плавать рукотворный Город Счастья. Там будут трудиться по способностям и получать по потребностям. И друг для друга люди будут там друзьями, товарищами и братьями. Эту последнюю фразу иногда произносили по латыни, а в противовес ей произносили другую, согласно которой живут в другом, враждебном мире. В том мире, где всё продаётся и покупается, говорили нам, человек человеку не друг и не товарищ, а волк. Homo hоmini lupus est. Мы слушали, не подозревая о том, что доживём до времён, когда и у нас всё будет продаваться и покупаться. Только вот с волками незадача. При общей расслабленности (Гумилёв сказал бы: «утрате пассионарности») волком быть получается далеко не у каждого. У чеченцев получается, у кого-то ещё, на них похожих, а у европейцев — нет. У восточных европейцев всё больше получается быть на вола похожим, а у западных — на домашнюю болонку. Но — не об этом.
Человек человеку и не волк, и не брат. В современной цивилизации человек человеку — бревно.
Эту фразу в начале ХХ века произнёс, кажется, Ремизов в одном из своих рассказов. Люди ходят друг мимо друга, в транспорте так вообще прижимаются друг к дружке до неприличия, дышат одним воздухом, говорят на одном языке, но при этом так друг к другу безразличны, что становится страшно. Цивилизация отгородилась от маленького человека специальными «человеколюбивыми» инстанциями. Больным — больницы, одиноким — дом престарелых, мёртвым — морг и крематорий. И с человека, кажется, снялась всякая забота о ближнем, для всего есть специальные институты и люди, работающие в них за деньги. Всё строится с таким расчётом, что даже если захочешь проявить человеколюбие — не позволят. Захочешь, например, в Штатах или в Германии родного усопшего до третьего дня дома подержать, Псалтырь почитать, ночью рядом посидеть — такую против себя бурю вызовешь, только держись. Соседи жаловаться начнут, все кругом испугаются заразы, антисанитарии. Специальные люди в резиновых перчатках и респираторах приедут и заберут тело твоего деда или отца куда-то к себе в стерильные холодные коридоры. И не смеешь не подчиниться. Псалтырь почитаешь сам. К этому мы движемся.
В житии Симеона юродивого описывается, как он часто дурачился с блудницами и даже ходил с ними в баню. На вопросы, как он подавляет движение похоти, блаженный отвечал, что чувствует себя там как дерево среди деревьев. Но современный человек, конечно, не в этом смысле дерево или бревно для ближних. С похотью у современного человека всё в порядке. «Блудить будете, но не размножитесь», — это, кажется, про нас пророки сказали. Человек зацикливается на себе и просто перестает думать о ком-то, кроме своей персоны. Подумайте, интересно ли вам, чем живут ваши соседи, сослуживцы, дальние родственники? Если честно, то вряд ли вам это интересно. У нас даже слоган такой есть: «Это твои проблемы». У тебя проблемы, у него проблемы и у меня проблемы. Я боюсь делиться своими проблемами и с тобой, и с ним, и с нею. Боюсь не то что показаться слабым, открыть наготу, как говорит Библия. Боюсь просто выговориться в пустоту, увидеть в глазах (твоих, его, её) вежливое безразличие. Боюсь услышать в звенящей тишине в перерыве между фразами всё тот же «символ веры» — «это твои проблемы». Он не слетит с уст, он просто будет невысказанно висеть в воздухе.
Есть история об одном богатом человеке, который подобно Соломону или принцу Гаутаме, пресытившись благами мира, хотел высшей правды, хотел найти смысл существования. Он обратился с вопросом к своему старенькому воспитателю, и тот предложил пойти в пустыню к монахам. Те, мол, ближе к Богу и знают больше. Они пошли и сбились с пути. Изнурённые жарой и путешествиями, они обнаружили, что вода на исходе. Старик уже совсем изнемог от жажды и попросил своего воспитанника оставить его в пустыне, а воду оставшуюся взять себе. Молодой человек вспомнил всю ту заботу и любовь, которую видел от своего воспитателя, и влил ему в уста всю оставшуюся воду, не дал старику умереть от жажды. И в это время он впервые за многие годы почувствовал ту радость, без которой так долго томился. Он понял, что жить — это значит отдавать, жертвовать, проще сказать, любить. Он взял старика на руки и пошёл обратно. «Куда мы?» — спросил наставник. «Назад, домой, — ответил юноша. — Я понял смысл жизни».
Я иду по улице и смотрю на проходящих и проезжающих в транспорте мимо людей. Кто они для меня? Друзья? Товарищи? Братья? Брёвна? Волки? Прп. Иустин (Попович) говорит, что всякий человек будет жить вечно, и значит всякий человек — твой вечный брат. Я верю ему и чувствую правду этих слов. Но чувствую также, что нужно многое сделать, чтобы мысль эта поселилась навсегда в моем сердце. И в первую очередь нужно, чтобы перед моим мысленным взором всегда был Воскресший из мёртвых, Первородный между братьями.
Без Него мы — скоты и звери, с Ним мы — семья.
269 Место встречи
Мы часто хвалимся: «Святая Русь, православная Русь».
О, когда бы нам быть и остаться навсегда святыми и православными, или хоть любящими святость и Православие!
Какой верный залог несокрушимости имели бы мы в этих титулах!
Свт. Феофан Затворник
Удивление — мать философии. Глядя в телескоп или микроскоп, удивляться нетрудно. Гораздо труднее удивляться обычным вещам. Например, многоэтажному зданию. Что это? По количеству жителей — хорошее многолюдное село. Село, неведомой силой поднятое в воздух, окаменевшее и застывшее в форме правильного параллелепипеда. Так, кажется, и видишь, будто на ускоренной киноленте: ручейки людей стекаются с разных сторон, с муравьиной поспешностью роются котлованы, забиваются сваи, вырастают пустоглазые, как после бомбардировки, стены. Плёнка трещит и крутится быстрее. Вот дом готов. В него заносят мебель, забегают, заезжают на лифте, вешают занавески, создают уют, зажигают торшеры и люстры. Стоп. Плёнка переходит на обычную скорость. Перед нами — стандартная многоэтажка с обшарпанным лифтом, почтовыми ящиками, забитыми рекламой, и доброй сотней квартир, тех, что прежде были сельскими хатами.