Страница 46 из 78
В Церкви есть, к счастью, хорошие духовники, которые, сгибаясь под крестом священства, несут свою ношу многие десятилетия до самой смерти. Хотелось бы, чтобы они были в каждом селе, в каждом храме. Их меньше, чем нужно, но их все-таки очень много. Они не безгрешны и не бесстрастны, но верны Христу до конца, и на их плечах в Небесное Царство въезжает множество душ.
В Церкви есть много людей, уверовавших не вчера. Людей глубоких и спокойных, не кликушествующих, не прыгающих из стороны в сторону, из храма в храм, от сенсации к сенсации.
Эти люди есть среди интеллигенции, среди простых работяг, среди многодетных мамаш, среди отвоевавших офицеров. Они достойны того, чтобы о них сказали так же спокойно и красиво, как красиво и спокойно они живут и верят.
Болезни человека можно диагностировать по содержимому горшка, а можно — по радужной оболочке глаза. Второй вариант мне ближе. Лучше всматриваться в глаза эпохи, чем внюхиваться в ее испражнения.
Я имею незаслуженное счастье принадлежать к Святой Православной Церкви и уже второй десяток лет в ней священствовать. Я имею право говорить о болезнях Церкви с большим дерзновением, чем многие из ее прихожан. Но я или не делаю этого, или делаю осторожно, потому что очевидные мне человеческие немощи врачуются на каждом шагу не такой очевидной, но вместе с тем всемогущей благодатью Воскресшего Христа. И писать о болезнях нужно тогда, когда есть рецепт исцеления. Описывать тупики нужно тогда, когда знаешь, как из них можно выйти. На грязь можно смотреть без страха, когда в кране есть горячая вода, а на полке в ванной стоит полная пачка стирального порошка. Ни порошка, ни выхода, ни лекарства в книге Майи Кучерской нет. А посему я категорически не разделяю восторженных рецензий и считаю, что талантливый человек из пушки выстрелил по воробьям. Да плюс еще разделся на людях и личную боль сделал темой для обсуждения миллионов.
Если госпожа Кучерская прочтет мой отклик на ее книгу, то я хотел бы обратиться к ней лично: милая Майя, не обижайтесь на меня, но используйте талант по назначению. И не стреляйте в молоко, но цельтесь лучше. Короче, сейте разумное, доброе, вечное. И ваше образование, и ваш талант, и тонкость ваших чувств позволяют вам этим заниматься.
Анна Воспянская, психотерапевт:
Взгляд на реальность всегда очень субъективен, он абсолютно зависит от личности смотрящего. Того, кто пишет о такой сложной реальности, как вера и Церковь, подстерегают обычно две опасности: сентиментальное прекраснодушие, игнорирующее трудности и противоречия церковного мира, или обличительная фамильярность, присваивание себе права судить о нем отстраненно, свысока. В книгах М. Кучерской, на мой взгляд, взят именно этот ракурс. Особенно в «Современном патерике».
Есть такой психологический защитный прием: то, что недоступно, можно обесценить, сделать не очень-то важным и обязательным. Его часто используют дети и подростки. Пример — басня «Лиса и виноград». Православный либерализм часто грешит именно таким подростковым задором в принижении Церкви, в «приближении» ее к себе, если уж мы не хотим до нее подняться.
Строгая Церковь обижает нас одинаковыми ко всем требованиями, не ценит, не учитывает именно нашу душевную сложность, широту воззрений и эстетическую извивистость? Ничего, мы сами определим себе место в Церкви, и не где-нибудь, а прямо в патерике, рядом с известными старцами святой жизни, поощрительно похлопав их по плечу. В интервью автор так и говорит (почему-то в третьем лице) о себе: «Писательница Кучерская ощущает себя не стоящей на амвоне просветительницей нравов, а равноправной героиней „Патерика“. Это принципиально — и с литературной точки зрения, и с психологической. Я вместе со всеми». Наверное, писательница скромно имела в виду, что она вместе с монахами-людоедами и сумасшедшими монахинями, изображенными также в «Патерике», но ведь и старцы там же. На мой взгляд, хармсовская издевательская манера не подходит для описания того, что в искреннем сердце может вызывать боль; в таком стиле о проблемах церковного, монашеского мира может писать человек, который смотрит на него не изнутри, а сверху, с сознанием собственного судейского величия. Я не призываю к слащаво-придыхательному, кликушескому изображению, а только против писательского и любого другого самоутверждения за счет церковной «клубнички». Спрос на этот фрукт в безразборчивой сегодняшней жизни, к сожалению, подтвержден Бунинской премией «Патерику». Как-то перед Буниным неудобно.
А Кучерская, наоборот, вдохновилась и переработала для печати свою юношескую повесть о любви молодой девушки и ее духовного отца — монаха. Любой психолог, работающий в православной среде, подтвердит: тема очень реальная и исключительно болезненная. Множество искажений в духовной да и личной жизни молодых прихожанок связаны с тем, что стремление к Богу перепутывается у них с земной любовью к Его служителю. У батюшек с этим тоже множество проблем, независимо оттого, трезво они относятся к такому женскому вниманию или сами поддаются искушению. Но опять же: смотря как рассказать об этом.
Ситуация эта известна еще с давних времен всем церковным людям, здесь нет никакой тайны и умалчивания, поэтому нельзя сказать, что уже за смелость темы можно поклониться писательнице.
По мнению автора, вложившего эти идеи в уста священника, в ортодоксальной Церкви все плохо, страшно далека она от народа. Правила слишком строги, а отцы слишком требовательны. Но человеку нецерковному, каковым себя М. Кучерская числит, вряд ли стоит судить об этом. Мы зачастую тоже требовательны. К Церкви, а не к себе. Получается, что приходим мы за тем, чтобы улучшить Церковь, а не за тем, чтобы спастись самим. Восторженные критики, сравнивающие книгу «Бог дождя» с исповедью, вероятно, сами никогда не исповедовались. Иначе бы они знали, что исповедь предполагает пристальное внимание своим грехам, а не оправдывание себя тем, что «невыносимые условия в современной Православной Церкви» провоцируют падения монахов и мирян.
Во все времена существования Церкви на земле, при любых условиях общественной жизни были святые и отпавшие, спасающиеся и отвергшие этот путь. Наши условия — не какие-то особенные в этом смысле. Все особенности — внутри человека. Хватает ли нам мужества признать свою духовную беспомощность и отдавать себе отчет в собственных недостатках и страстях, прилагаем ли мы личные усилия к внутреннему росту, или оправдываемся «неправильностью» Церкви, слабостью духовенства? В этом, по-моему, вопрос. Остальное — конъюнктура.
Игумения Арсения (Воспянская), Протоиерей Андрей Ткачев
300 Урок
День обещал быть жарким. Солнце уже поднялось над черепичными и жестяными крышами, но замешкалось и на пару минут увязло в листве деревьев. Деревья не были выше крыш. Просто молодой человек, смотревший на солнце, сидел на лавочке и, снизу вверх, жмурясь, подставлял лицо пучкам тонких и беспокойных лучей. Звали молодого человека Константин, он был студентом первого курса факультета классической филологии, не окончившим второй семестр и ушедшим в академку. Было ему от роду лет двадцать.
Константин родился и вырос вдалеке от того старого города, на одной из лавочек которого он сидел и над которым сейчас поднималось июньское солнце. Молодой человек опустил голову и остановил взгляд на пляске, которую устроили на асфальте у его ног солнечные зайчики.
А дорожка цветочная от листвы разузорена,
Словно лапы паучные, словно мех ягуаровый, —
пробормотал он про себя отрывок из Северянина, а затем вслух добавил: «Надо было на русскую филологию поступать». Ему действительно лучше было бы пойти на русскую филологию. Классическая была выбрана не по сердцу, а от головы. Пылкий юноша («философ в осьмнадцать лет» — сказал бы Пушкин) справедливо думал, что латынь будет ключом к будущему изучению мировой истории и культуры. Но одно дело читать в оригинале Тита Ливия, а другое — двигаться к этой цели, заучивая новые слова, склонять и спрягать, и, что главное, видеть, как конечная цель, в силу сложности, не приближается, а удаляется. Тот, кто не ошибся в выборе, в этом случае напрягает силы. Ну а тот, кто ошибся, — опускает руки. Костя опустил руки и переключил внимание.