Страница 22 из 62
Чувство новизны это чувство, свойственное взрослеющим, юным еще душам, сохраняющим некую гибкость вместе с неопытностью. Для юных многое совершается впервые. Собственно «новое» это и есть «первое». Первый телефон - по-настоящему новый телефон. Второй телефон тоже будет называться «новым», но это будет уже легкая пародия на новизну. Пародия будет только усиливаться со временем. Таков закон в мире вещей и рядовых событий. В области же событий нравственных пародийность возрастает по мере повторений, и к повторениям все более подмешивается горечь насмешки над всей жизнью человеческой.
Новый дом это - просто хорошо. А новый муж - это «хорошо» плюс еще что-то. Если муж не просто «новый», но и по счету - скажем, пятый, то на слове «новый» можно без стыда разрыдаться. Это - вполне законченная насмешка над жизнью.
Первая любовь несказанно окрыляет. Первая разлука просто растаптывает - дешево и сердито. Первая встреча лицом к лицу со смертью лишает мир прежних красок и на все набрасывает темную вуаль. Именно то, что носит имя «первое» достойно имени «новое». Повторения способны либо закружить голову каруселью суеты, либо очерствить человека и превратить сердце его в подошву сапога, либо довести человека до отчаяния - отчаяния от пресыщения или отчаяния от безысходности и повторяемости.
На некотором этапе развития человека (народ, цивилизацию) уже не тешит цикличность природных процессов. Душа ощущает высокую тоску и жажду выхода из круга. Либо выход из круга, либо -одуряющая тоска, влекущая одних к самоубийству, а других - к ложному подобию смирения - к животному довольству.
Но одно дело - ощутить необходимость выхода из круговерти, а другое - совершить сам выход.
Мы погружены в водоворот суеты не одним личным усилием, а самим фактом рождения в «суетную жизнь, переданную от отцов» (См. 1 Пет. 1:18). И выходить, стало быть, нам из этой суетной жизни не в одиночку при помощи одних лишь личных усилий, но в ожидаемые времена искупления со всеми чающими утехи; во времена, которые Бог приготовил человечеству. А в период, когда жажда выхода уже созрела, а время освобождения еще не настало, пишутся книги, подобные Екклесиасту и возникают учения, подобные буддизму.
«Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: «смотри, вот это новое»; но это было уже в веках, бывших прежде нас» (Еккл. 1:9-10)
Это не бесстрастные слова. В них не одна констатация факта, но и тоска о том, что факт таков, а не инаков. Тоска есть верный признак того, что все может быть иначе. если не может, то нужда только в стоическом мужестве. Если же может, то нужда в терпении и вере. Таков код ветхозаветной жизни, выраженный приблизительно и в немногих словах.
В порядке земных реалий ничего нового нет. Если и переселения на околоземные орбиты станут реальностью и темой повседневных информационных сводок, то и тогда не будет ничего нового в Галактике. Страсти и гадости переселятся вместе с людьми на орбитальные станции; похоть и ревность, зависть и подлость, да и сама падшесть человеческая и там прикажут пролиться, вначале - семени и поту, затем - крови и слезам. К знакомой драме человечества добавится только некий пошлый антураж в виде скафандров и черного пейзажа в иллюминаторе. Все остальное подпадет под пресс слов Екклесиаста. Все суета!
Человек и человечество обречены метаться в некой мысленной тюрьме, иногда вроде бы находя выход, но потом обнаруживая, что это - лишь западня, приготовленная хитрыми тюремщиками для неугомонных устроителей побегов. Так обстоят дела не по случаю, но по Промыслу. Богу угодно, чтобы человек (человечество) во-первых, ощутил (ощутило) тоску по иной жизни - подлинной, неразрушимой. Тоску и жажду. Во-вторых, угодно Богу, чтобы человек в результате стремлений к непоколебимому счастью выработал весь свой интеллектуальный и физический ресурс, придя в конце в разбитому корыту (см. сказку Пушкина о Золотой рыбке). Ресурс может быть выработан и не весь, но человеку вменяется в обязанность ощутить свою ограниченность и недостижимость желаемого одними человеческими средствами. Как только это произойдет, наступит полоса терпеливого ожидания спасения свыше, о чем предупредительно, хотя и скупо, заранее сообщает Откровение. И вся эта тягостная жизнь, в которой ничто не завлекает человека полностью, ничто не веселит до донышка, ничто не целиком не захватывает и не опьяняет, должна послужить лишь фоном, на котором со временем загорятся слова - НОВЫЙ ЗАВЕТ.
Вера в родившую Деву; вера в Бога, приобщившегося человеческой природе и потерпевшего искупительное страдание; вера в блаженное будущее и венцы правды, уготованные «всем возлюбившим явление Его» (См. 2 Тим. 4:8), должна прийти на контрасте с прискучившим повторением одного и того же. В конце концов, дается человеку ощутить, что этот мир будет заменен иным миром, достойным имени «нового».
«И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет» (Откр. 21:1)
В тех же самых словах и категориях изъясняет нашу общую надежду и верховный Петр, говорящий: «Мы, по обетованию Его, ожидаем нового неба и новой земли, на которых обитает правда» (2 Пет. 3:13)
Сухая выжимка из сказанного проста. «Покорившись суете не добровольно» (Рим.8:20), мы ожидаем перехода от «рабства тлению в свободу славы чад Божиих» (Там же 8:21). Кто имеет в себе «начатки Духа», тот не может уже отдаться беззаботной радости, но «стонет, ожидая усыновления» (Там же 8:23). Часть этого стона и есть длинная книга Екклесиаста, возвещающая об отсутствии чего-либо нового под солнцем. А остальные части стона, как менее поэтичные и не достойные увековечивания, просто разлиты в воздухе истории. Мы дышим именно этим воздухом неудовлетворенности и ожидания, тоски и надежды. Единственное «новое» в мире, это Христос и все, что связано с Ним. И к встрече с именно этой Новизной движется сквозь века все человечество, а сквозь годы - отдельное человеческое сердце.
Движутся они к подлинной Новизне через череду скучных радостей и ложных новинок.
1654 Время и пространство, или о «новом счастье»
Влияет ли наша научная картина мира на качество нашей жизни? Какая разница, время и пространство бесконечны и однородны, или нет? Чему людей, читавших учебники, может научить сказка?
Нами владеет некоторая мифология времени и пространства, в которых нет ни радости, ни свежего воздуха. Множество людей, отравленных новоевропейской догматикой с колыбели, искренно полагают, что материя вечна, вселенная безгранична, что время и пространство однородны и бесконечны тоже. Это, дескать, их главные свойства — конца нет и все одинаково.
В этом чудовищном мире нет места ни чуду, ни сказке, ни «новому счастью в новом году». «Прибавьте к этому (к бесконечному и однородному пространству) абсолютную темноту и нечеловеческий холод междупланетных пространств. Что это, как не черная дыра, даже не могила, и даже не баня с пауками, потому что и то, и другое все-таки интереснее и теплее» (Лосев А.Ф. «Диалектика мифа»).
Принимаемая нами — обывателями — всюду на веру устаревшая (без Бора, Эйнштейна или Лобачевского) научная картина мира такова, что воистину, только будучи полным дураком, можно в этом мире смеяться.
Мир однороден, беспросветен и бесконечен. Словно в насмешку тебя кто-то толкает из-за темных кулис на освещенную сцену, ты проходишь, ослепнув на время от яркого света, и снова уходишь в темноту противоположного конца сцены. Все! Без Рождества, и Пасхи, и Второго Пришествия — насмешка, и не больше.
Хорошо, что мы плохо учимся в школе, и учебник физики или астрономии не превращаем в учебник жизни. Ведь коль вдумаешься в тиражируемые идеи, то непременно попадешь в лапы к языческому пессимизму. А он уже предложит на выбор: либо стоическое терпение, либо эпикурейскую умеренность, но в конце всегда — неизбежный и необратимый распад на атомы.
Между тем Новый Завет часто говорит о «полноте времени» (Гал. 4:4), о том, что «времени больше не будет» (Откр. 10:6). А если у времени есть конец и полнота (а значит — и неполнота), то очевидно, что оно неоднородно и конечно. Значит неоднородно также и пространство, столь неразрывно связанное со временем. Оно тоже имеет границу, черту, и измеряется числом и требует категории «прекрасного».