Страница 3 из 62
Думая об этом переходе, святой Иоасаф Белгородский на всяк час молился: «О! Господи, в час смерти моей не оставь душу раба Твоего в странствии сущего» А Достоевский устами старца Зосимы говорит: «На каждый день и когда лишь можешь, тверди про себя: «Господи, помилуй всех днесь пред Тобой представших». Ибо в каждый час и в каждое мгновенье тысячи людей покидают жизнь свою на сей земле, и души их становятся пред Господом. И сколь многие из них расстались с землею отъединено, никому не ведомо, в грусти и тоске, что никто-то не пожалеет о них и даже не знает о них вовсе: жили ль они или нет. И вот, может быть, с другого конца земли вознесется ко Господу за упокой его и твоя молитва, хотя бы ты не знал его вовсе, а он - тебя. Сколь умилительно душе его, ставшей в страхе пред Господом, почувствовать в тот миг, что есть за него молельщик, что осталось на земле человеческое существо и его любящее. Да и Бог милостивее воззрит на обоих вас, ибо если уж ты столь пожалел его, то кольми паче пожалеет Он, бесконечно более милосердный и любовный, чем ты. И простит его ради тебя».
А сколько еще людей, умных, сильных, украшенных добродетелями, думая о смерти, плакали о себе и о других, и посещали часто кладбища, и в собственных сенях ставили свой же будущий гроб...
А сколько раз небожители из других миров, словно выйдя из-за стенки, являлись людям - и лучшими из лучших, и худшим из худших - чтобы одних утешить, а других образумить! И всем этим так полна история человечества, что Церковь справедливо называет сей мир тенью и сном. «Воистину суета всяческая. Житие же - сень и соние; ибо всуе мятется всяк земнородный.»
Так что не стоит думать по-модному и по-глупому. Не стоит, как кляча Уленшпигеля, видеть перед носом одну лишь морковку и всю жизнь бежать за ней. Стоит думать по правилу Кафолической и Апостольской Церкви, и иметь сердце сколь верующее, столь и милостивое. Следовательно, в назначенные дни, в субботы родительские, стоит смиренно, но бодро идти в Божий Храм, чтобы молитвой укрепить связь живых и усопших с Главою Церкви - Господом Иисусом Христом. Да будет так.
1520 Честное слово
Если Церковь просто «дана», то данное надо просто защищать. Как Брестскую крепость, сколь героическую, столь и обреченную. Спорить тут не о чем. Но если Церковь не только дана, но и задана, то спорить есть о чем.
Российскую империю разрушили газеты. Га-зе-ты! Вслушайтесь в фонему! Пушками в газету не стрельнешь, поскольку - бестолку. Мысль в мозги залезла - либо мозги выстрелом вышибай, либо вытесняй из этих мозгов одну идею другой. Последний вариант сложнее, но надежней. Иначе -репрессии, сколь масштабные, столь и безнадежные. Теперь сравним газетную эру считанных грамотеев с нашим временем и - вздрогнем!
Мы живем в царстве обесцененного слова, и при этом покланяемся Богу-Слову Воплощенному. Перечитайте, прошу вас, сказанное выше.
Человек верит не столько тому, что поистине есть, сколько тому, что в нем есть. То есть, человек, ложью пропитанный, верит лжи охотнее! Или вы этого не знали? Знали это вы все. Человек гораздо больше знает, нежели понимает и держит в активном запасе. (Эти слова тоже перечитайте). Итак, все всё знали, только «включали дурака» и делали вид, что все в порядке. Ну, и сколько еще будем делать вид, что все в порядке?
В Царстве слова есть место и для церковного слова. И как ему не быть, если первые слова, написанные кириллицей были: «В начале было Слово». Глянем-ка туда.
В 19-м веке Розанов писал: «Светская литература полна самобичевания, но возьмите духовные журналы: это сплошное счастье, самоуверенность, самодовольство» (О духовенстве 1902-1903 гг.)
Времена изменились, а с ними - и нравы. Светская литература давно уже не «самобичуется». Она самовыражается. Все самовыражаются, не замечая, что выражать нечего. А церковная пресса привычно, как и в веке 19-м, «рапортует» о великих свершениях. Для нас времена не изменились. Мы храним Истину и отчитываемся о надежном хранении.
Читаешь нашу прессу и берешься за сердце. Не лучше ли отдать деньги, потраченные на печать, в нуждающиеся руки? Мы все еще «выдаем на гора» и «засыпаем в закрома» свои успехи, словно отчитываемся перед кем-то из статистического отдела.
«Что за гадость?», - хочется спросить. Кто внушил нам мысль, что церковная пресса должна на всех страницах хвалить окружающий мир и себя в нем? Себя в нем - особенно! «Вот мы - то», а еще «мы - это». Тут «мы даже вот это успели», а здесь «у нас вот что получилось». Ну не чудо? Возникает вопрос: почему это мир все еще во зле лежит? И возникает ответ: «Видимо оттого, что к нам не приобщился». Таков неумолимый вывод. Но ведь он ложен, ло-жен!
Да, неужели же вопросы есть только к Министерству Образования, да Обороны, да Культуры, а к нам самим вопросов нет никаких и быть не может?
Дело в той мысленной константе, о которой вскользь упомянуто. «Церковь», - дескать, - «дана изначала готовой (как Коран у магометан с неба упал), а мы - Ее охранители. Все, что надо, по описи получили. Теперь ни дать кому - чего, ни взять у кого - чего, равно - не полагается!» Не положено!
Прошу вас, всмотритесь в эту картинку! Она ужасна правдивостью. Но это не просто картинка. Это -смертный приговор! За это в прошлом веке сотни тысяч людей расстреляли. «Такой-то и такой-то за полное пренебрежение к жизни, кипящей на улице, за безразличие к ней и нуждам ее приговаривается к расстрелу! Приговор исполнить немедленно»
Заметьте также, что лучших людей у нас расстреливали первыми. Это потому, что лучшие люди понимали всю лживость общего направления, понимали до дна, и делали, что могли, до изнеможения, но саму систему не меняли. Не могли, потому что. Слишком сильны были «охранители исторических ошибок», мнившие себя защитниками святынь. Оттого благие делатели и врагам заметны были, и «своими» пренебрегались. Они были заметны, как носители черной рясы на фоне белых снегов. Их и расстреливали первыми.
Хватит хвалиться. Хватит!
Хватит делать вид, что это только «мир слетел с катушек», а у нас самих все «в ажуре». Ложь это, и на лжи ничего не построишь. Нужно взять на себя нравственную ответственность за все происходящее, коль скоро у нас этой ответственности ни с кого, кроме Церкви, и не спросишь. И самобичеваться не надо! Враги быстро нашу чувствительность в слабость запишут. Шиш им, а не самобичевание! Нужно только быть хоть на каплю честнее перед Богом, и перед собой, и перед собратьями, окружающими Престол. А честное слово, да в простоте, да со слезами, каких стен не ломало?
Только будем внимательны. То есть - вонмем! Всякое дело предварим молитвой, и только потом -вперед!
1523 География и личность
Почему немецкие машины названы в честь людей, а наши — в честь городов и рек? Как вышло, что японцам и англичанам удалось создать цивилизацию, а нам — нет? Ограничения — мешают или помогают? Как жить дальше «лихим людям в чистом поле»? Размышляет протоиерей Андрей Ткачев.
Географический простор Чаадаев называл «существенным элементом нашего политического величия и истинной причиной нашего умственного бессилия» (Фил. письма). Это выстраданные слова, которые, впрочем, не обязаны быть стопроцентной правдой. Все-таки за географической широтой скрывается некий внутренний опыт, быть может, свободы, отваги, молитвы ночью под звездами и других качеств, которым негде развернуться внутри городских стен.
Фото: Александр Красоткин, photosight.ru
Но недаром ведь даже у Победоносцева вырвалось о России: «дикое темное поле, и среди него гуляет лихой человек». Это, по сути, предисловие к имевшим появиться со временем романам Андрея Платонова. У того часто лихой человек с ужасно перепутанными мыслями и тоской под сердцем идет куда-то, а над ним летят в сером небе рваные облака, и больше никого нет.
О том, что география у нас важнее личности говорили многие.
...Зане в театре задник Важнее, чем актер Простор важней, чем всадник
(И. Бродский)
Но вот доказательство, сколь сокрытое в быту, столь же и неопровержимое — марки машин у нас и у «них».
Крайслер, Форд, Виллис, Бьюик — это имена собственные. Вернее — фамилии. Мерседес — имя собственное. Мало того — автомобиль создан в честь Девы Марии Милосердной (Maria de las Mercedes). Потом к слову Мерседес присоединилась фамилия компаньона — Бенц.
Майбах — тоже фамилия. Исключения есть, вроде Понтиака, который — «город». Но исключения редки, и в целом видна тенденция, мощная, как закон, или правило — господствует имя собственное, увековечивающее изобретателя, или инвестора, или кого-то третьего.
До чего же контрастирует наша родная традиция, дающая автомобилям тоже имена собственные, но не человеческие, а географические! Жигули, Волга, Ока, Запорожец, Москвич. Исключения были, но лучше бы их не было. Я имею в виду ЗИС (завод имени Сталина) и прочие «радости» известной эпохи. Вот вам жизнь, а не книга. Вернее — книга о жизни.