Страница 56 из 66
Такие идеи, как мне кажется, летают вместе с атмосферными фронтами в европейском воздухе. Такие призраки сменили «Манифест» и бродят по Европе. Вы можете со мной не соглашаться, так же, как можно не соглашаться с прогнозом погоды, но зонтик лучше захватить.
У нас то самих что? У нас разброд.
На Шипке все спокойно. В министерствах воруют-с. Народ пьет. Те, что не пьют, заламывают руки и шепчут: «Ну, надо же что-то делать». Но в целом Русь, как ни странно, остается Святой, в чем так же невозможно сомневаться, как и в том, что в геометрии Лобачевского параллельные прямые пересекаются.
Мне кажется важным понять и почувствовать наступление того времени, когда громкие разговоры об Истине станут не нужны, бесполезны, внутренне невозможны. Это будет время, когда никто никого не услышит, а если услышит, то не поймет, а если поймет, то позовет полицию. Тогда христианам скажут: «Хватит! Вы слишком долго пытались установить мир на Земле, но всем известно, что у вас получилось. Теперь порядок и счастье на Земле будут зависеть от нас. Вы молчите!»
Как хорошо, что еще не наступило это время. Как хорошо, что говорить и можно, и нужно. А чтобы говорить, нужно думать. А чтобы думать, нужно читать или общаться, нужно вступать в разные формы диалогов. Думать самому с собой получается только у отшельников-даосов и людей больных аутизмом.
Вы вот можете разговаривать с кем хотите. А я сегодня имею честь разговаривать с В.В. Розановым. Он будет моим поводырем и консультантом. Говорить будем о Европе и о себе самих в контексте христианской истории, над которой то ли багровеет закат, то ли некто крикнул Солнцу «Стань!» и значит, у нас еще есть время.
Итак, во-первых, мы связаны с Европой. Мы не можем от нее отмахнуться. Не можем сделать вид, что ее нет и не было вообще. Более того, (дадим слово Василию Васильевичу) «она неудержимо влечет нас к себе. Сколько душевной красоты разлито в ее истории, в этих крестовых походах, в ее свободных коммунах, в величественном здании Средневекового Католицизма, и - в том полном одушевления восстании против него, которое мы называем Реформациею. Станем ли говорить о том, что все это только внешность? Не будем ни обманываться, ни обманывать: именно обилие духа неудержимо влечет нас к этой цивилизации, глубокая вера, скрытая в ее истории, чрезвычайное чистосердечие в отношении к тому, что она делала в каждый момент этой истории... Разве перепуганные и обрадованные спутники Колумба, запевшие «Тебе Бога хвалим» на цветущем берегу новой земли, не были верующие? Оставим ложное и злое в своем отношении к Европе, - оно недостойно нас, недостойно того смысла, уразуметь который мы хотим, подходя к ней»
Как прекрасно, как честно сказано! Ведь мы завидуем, тайно гордимся и оттого не любим, оттого не признаем чужие успехи и заслуги, чужую красоту. Но вот мы смирились и спешим влюбиться в нашу старшую сестру, в Европу, ушедшую дальше и достигшую большего. И что же? Продолжайте, любезный Василий Васильевич. Мы просим, просим.
«Чем глубже входим мы в духовный мир Европы и чем теснее сливаемся с ним, тем сильнее поднимается в нас чувство странной неудовлетворенности, необыкновенной душевной усталости»
О, да! Как это верно! Мы все устали, мы ужасно устали, не зависимо от труда, иногда без всякого труда. Оказывается, вот почему. Мы впитали в себя чужую усталость. Горечь всех чужих поражений и отравленная радость всех не наших побед бегут по нашей крови и делают нас стариками. О, продолжайте, прошу вас, продолжайте, милейший Василий Васильевич! Наш календарный день так скуп, так беден на таланты. Мы так мало слышим оригинальных, прозорливых мыслей. Мы пыльны и скучны, а если пафосны, то почти всегда лживы. Царство Небесное вам, Василий Васильевич. Продолжайте!
Розанов продолжает. Он говорит о том, что разум, казалось бы, должен быть насыщен пиршеством европейской мысли. И чувство, казалось бы, должно быть удовлетворено роскошным миром европейской красоты. И воля, казалось бы, должна удовлетвориться стройностью и обдуманностью всех европейских учреждений. Это удовлетворение действительно испытывается. Ведь не зря же европейская цивилизация сокрушает все остальные виды цивилизаций, оставляя от них одни «обломки»; не зря она одна могущественно разрастается по земле. Так почему же мы так часто повторяем слово «казалось бы»? А потому, что, чем более мы приближаемся к идеалу, чем меньшее расстояние отделяет нас от того, чтобы сделать последний шаг и войти в область полного торжества европейской цивилизации, тем более обнаруживается нечто странное. Ощутив это странное, некоторые народы мистически и панически боятся самого имени Европы. Не покой, и не радость, и не глубокое удовлетворение обещает Европа тому, кто проник в ее глубины. А что же? - Усталость.
На самой последней своей глубине европейская цивилизация раскрывает перед нами ту тайну, что развивалась и двигалась она не туда; что на дне ее притаилось разочарование; что все достижения ее касаются частностей, но оставляют нетронутым целое. Оттого так неизбежно грустны все лучшие и умнейшие европейцы! Столь правильная в частях, эта цивилизация заключает что-то ложное в своем целом. «Первосвященники, законодатели, мудрецы и поэты целого ряда народов, самых глубоких и даровитых в истории, воздвигали чудное здание: и вот, когда оно почти уже готово и осталось положить последние камни, - мы, поздние потомки их, входя в это здание, испытываем странное смущение. Тревожно, как никогда, бьется наше сердце, и рука не поднимается, чтобы подобрать оставшиеся камни и положить их на место. Великий Гёте задумывается над ним; Байрон с отвращением и ненавистью бросает него свои проклятья; все торопливо стараются выйти, - и только слепые да совершенно глупые не испытывают никакого страха и продолжают идти вперед»
Только европейцы, только они пытались превратить мир вообще в христианский мир.
Православные или страдали под внешним гнетом, тратя все силы на выживание; или веками решали догматические вопросы; или горели чистым огнем подвига; или утопали в мелочности и чванстве. Всем этим они занимались, никуда не ходя, у себя дома.
Западные христиане жили иначе. Они тоже решали догматические проблемы. Но еще они переплывали моря, в одних и тех же кельях пели псалмы и ставили научные эксперименты, воевали и мечтали, чтобы вся вселенная молилась по латыни. Они замучили весь мир и сами себя замучили, а результатом их трудов явилось то самое великое здание, о котором говорит Розанов. Великолепное издали, филигранное в деталях, рождающее грусть при очень близком знакомстве, такое оно здание европейской цивилизации, бывшей «христианской цивилизации», единственной цивилизации, пытавшейся завоевать весь мир одновременно и пушками, и красотой, и истиной.
«Очевидно, какое-то тонкое и глубокое зло, которое мы не в состоянии различить, анализировать и понять, вошло в целый строй европейской цивилизации. Мы можем пока только чувствовать, что совершилось что-то очень похожее на древнюю историю о том, как некогда голодный сын старого отца променял свое первенство и связанные с ним обетования на чечевичную похлебку. Что-то невознаградимо дорогое, без чего невозможно и жить, европейское человечество утратило, созидая свою цивилизацию, и томится, войдя в ее чудные формы»
Крах Европы это крах христианства в мировом масштабе. Я говорю о крахе не как об обрушении здания, а как о медленном угасании жизни. Если еще возможно будет в продолжительной перспективе надеяться на распространение христианства, на его укрепление и проповедь в мире, то это должны будут делать восточные, то есть православные христиане. Западные устали. Западные свое сделали. Худо ли, хорошо ли, Бог рассудит. Западные смотрят на нас в ожидании. Я надеюсь, что это так. Мне так кажется, хотя «кажется» совсем не православное слово. Вот и Розанов мигает мне с обложки и дает понять, что ему «кажется» то же самое.
Мы принадлежим к Европе, и ее беды, это - наши беды. Но мы не принадлежим к ней полностью. Если когда-то разгорится в нас интеллектуальный и духовный аппетит, и мы усвоим Европу целиком, до конца, то окажется, что после принятия в себя Европы целиком, в нас еще остается незанятое место. Это то пространство, в котором помещается наш иррациональный остаток, непонятая славянская душа, смешанная с православным апофатизмом. Именно это и делает нас потенциально ценными для будущих судеб христианской цивилизации. Я сказал «потенциально», потому что покамест мы похожи на спящего господина, который неизвестно что вытворит, когда проснется. Вот и Василий Васильевич с обложки улыбнулся. Ему, видать, тоже так кажется.